- Рассказывайте. Живо. Иначе Айседора узнает о ваших выходках нынче же, несмотря на ночь.
Они сели на кровать и показались мне ещё более пристыженными в таковом виде.
- Вика, это не то, что вы думаете! – вспылил было Есенин, но Кусиков, перебивая его, принялся рассказывать обо всём. Что попойки их общие начались с Германии, что в Берлине пошла традиция хранить ведро с пивом под кроватью, а по ночам собираться и распивать его. Не нарушать традицию порешили и в других городах. И пока Сергей корил закончившего рассказ свой Кусикова словами: «Ну, Саня, Саня!..», я начала смутно осознавать, что нынче же намечалось пригласить и ещё несколько друзей.
- Пошли вон. Оба, - произнесла я непроницаемым тоном. На самом же деле, мне уже настолько хотелось спать, что голова начинала идти кругом, и всё происходящее едва ли осознавалась как реальное.
«Что-то злое во взорах безумных, непокорное в громких речах», - погрозил мне пальцем обиженный Кусиков перед тем, как покинуть номер. Есенин остановился на пороге. У меня тоже было пару слов, чтобы сказать ему, так что я не дала ему начать первым:
- Что же вы так с Айседорой, Сергей! Ведь она не знает ничего!
Он, как было видно, так и обомлел. Всякая мысль, каковую хотел он донести, смылась с лица его. Некоторое время он ещё что-то обдумывал, а после негромко сказал:
- Она всё понимает, всё. Её не проведёшь, - и хотел было скрыться в след за Александром Борисовичем, однако я легонько потянула его за рукав рубашки, и он обернулся.
- Вы хотели что-то ещё сказать? – спросила поэта я. Его внимательный взгляд голубых глаз скользнул по мне, остановился – глаза в глаза, а после медленно отстранился и упал к ногам своим.
- Нет, - произнёс Есенин, выходя из номера.
***
Отстранённость наша, казалось, росла с каждым днём, что проводили мы в компании друг друга и Айседоры. Позже к нам присоединилась и переводчица Лола Кинел – эта женщина стала будто бы ответом на вопрос мой, заданный однажды Есенину, как они с Айседорой понимают друг друга, не говоря на одном языке. «Так и объясняемся, - сказал тогда он, улыбнувшись и просто разводя руками: - моя – твоя, моя – твоя, - и задвигал при том руками. Это была женщина с угловатыми, а оттого даже немного неприятными чертами лица. Когда она улыбалась, слишком длинные губы её, казалось, надвигались на всё лицо – по известному выражению «до ушей». Но если исключать то, общаться с ней было довольно приятно.
Лола не была такой активной и общительной, как Айседора, но охотно рассказывала мне о своих наблюдениях за парой этой, как только узнала, что я журналист, да ещё и собираюсь писать книгу про отношения поэта и танцовщицы (всё, что было связанно с Айседорой, вызывало в ней невероятный трепет и восхищение, как у меня – при упоминании Есенина). О самом Сергее Александровиче она рассказывала не так много:
- Да, он очень вежливый, уклончивый, со своим интересным характером, - говорила она. – Прикидывается дурачком, а в уголках глаз такое хитрое выражение – сразу понимаешь, что он вновь задумал что-то и вздумал скрыть это. Глаза его кажутся мечтательными и детскими, но душа у него талантливо-мудрая и совершенно нежная.
Впрочем, всё то были слова о том Есенине, какового познала я ещё в Советской России. Нынче же меня интересовал именно тот франт, каковым стал он – или только пытался каковым прикидываться.
Однажды, в начале июля, подходя к отелю нашему, я услышала позади себя стук копыт, а после – знакомый голос. Дункан, которой проще было произнести мой псевдоним, желательно даже и без имени, испросила меня, может ли она называть меня просто «Фёрс», на что я охотно согласилась. Вот и теперь она окликнула меня таким манером, и, только успела я обернуться, подбежала ко мне, поддевая рукою подол платья своего, дабы не испачкать его в дорожной пыли.
- Смотрите, - протянула она не только фразу, но и какую-то вещицу – в руки мои. Я взяла предмет и уже по блеску на солнце обнаружила, что это наручные часы. – Для Езенин! – улыбалась Дункан, точно маленькая девочка, желающая сделать маме своей открытку или поделку ко дню рождения. – Он будет так рад, что у него теперь есть часы!
Я тоже улыбнулась, возвращая ей подарок, а сердце больно сдавило горечью и холодом. Тогда я лишь сделала вид, что задумалась.