- А знаете что, Вика! – вдруг вскинулся с места Есенин, отчего мы с Сашей невольно подпрыгнули на диване. – Я вам покажу Питер-град! Всё, что пишут о нём – всё правда, правда! И эти мосты, и эти ночи. Люблю я, когда просторно! В Москве темнота и сутолочь, а там – так..!
Я знала, что у Есенин ещё и потому приятные вспоминания о Петрограде, что именно там началось дело его как поэта. Там увидел его Блок, там познакомился он и со многими другими поэтами. Там впервые стал издаваться. И покуда он рассказывал, мы с Сашей безотрывно слушали его, внимая каждому слову, пока он вдруг не оборотился ко мне:
- Вика, а как вы находите всю эту немчину?
- Нравится, хотя и тоскую по России, - пожав плечами, улыбнулась ему я. – Музеи, трамваи, просторные и ухоженные дороги, нерушимые здания повсюду! – я в действительности видела Германию именно так, как описывала в тот вечер поэту. Каждый шаг мой и досуг был оплачен, каждое удовольствие – было предусмотрено. Оставалось лишь раз-два в неделю давать о себе знать Кожебаткину и рассказывать, как обстоит дело с книгою. И я понятия при всех тех увеселениях не имела, что соглашение, заключённое в апреле с Россией, ещё совсем шатко, что немцы страдают от гиперинфляции, что нынешняя политика государства оставляет желать лучшего, а на днях, 24 июня, и вовсе застрелили министра иностранных дел Вальтера Ратенау. – Но мне по душе всегда была и будет Англия, Сергей Александрович. Тянет меня в эту страну безумно, а почему – объяснить не могу и не умею.
Есенин поморщился, как делал он всегда, когда восславляли какую-либо другую страну вместо России и махнул рукою куда-то в сторону:
- Спросите у Айседоры, она лучше меня знает, - но, впрочем, принялся тут же рассказывать сам: - Там туманно, мрачно и холодно, какое бы ни было время года. Целыми днями идут дожди, но англичане относятся к тому совершенно равнодушно. Англичане! Напыщенные франты, которые рано встают, завтракают своими яйцами с кашей, заедая всё то беконом, а после помещаются в свои непромокаемые плащи-футляры и уходят в себя, гуляя по сырости, чтобы ввечеру вновь вернуться домой и наесться досыта всё теми же яйцами и кашей.
- Однако же сколько поэтов и гениев пошло именно из Англии! Из страны, которая и в наши дни является королевством, - улыбалась я.
- Поистине, - рассердился Сергей, принимаясь нервно крутить в руках перчатку. – И вы потому взяли себе сей псевдоним, Вика? Фёрт! – язвительно добавил он. – Норовите покинуть Россию?
- Товарищи, так и поссориться недолго, - улыбнулся нам Кусиков, вставая и приобнимая одной рукою меня, а другой – Есенина. – Идёмте ко мне на квартиру. Чая выпьем.
Я увидела, как у Есенина заблестели глаза при упоминании чая, и тут же обо всём догадалась.
- Но ведь Айседора просила не покидать номер по крайней мере до возвращения её…
- Не покидать! – театрально фыркнул Есенин. – Что я ей, дитя малое? Пускай своих учениц учит, а меня не смеет.
Я сконфузилась, норовила что-либо ещё произнести, однако не стала препираться под взглядами двух мужчин, последовав за ними. Всю дорогу Саша весело болтал об чём-то, взяв меня под локоть. Есенин плёлся рядом ни жив ни мёртв – бледность выступила на лице его, и причины её я найти не могла. Когда мы остановились под навесом одного из зданий, Саша отпустил меня и предложил закурить. Я не отказалась сразу же, а Сергей, некоторое время подумав, молча подошёл ко мне и вдруг тоже прикурил, хотя это в компании женщин ему было доселе несвойственно.
- Что же с вами такое, Сергей? – тихо спросила я его, когда Кусиков немного отодвинулся от нас. Сергей помолчал, а после столь же тихо, даже хрипло, произнёс:
- Не знаю, Вика… Ничего похожего с тем, что было и могло быть в жизни моей до этого, происходит, - сомнений не оставалось, что говорит он о Дункан. – Она имеет надо мною дьявольскую власть! Когда я ухожу, то думаю, что больше не вернусь, а назавтра или послезавтра возвращаюсь. Мне часто кажется, что я её ненавижу, что она чужая! Понимаете, - взгляд голубых печальных глаз вдруг устремился ко мне. – Совсем чужая, а вы… - он тут же покачал головою, точно отгоняя от себя ненужные мысли. Сигарета уже совсем сгорела, с неё следовало стряхнуть пепел, прежде чем затянуться вновь, но мужчина, казалось, и не замечал этого. – На что мне она? Что я ей? Мои стихи… Моё имя… Ведь я Есенин… Я люблю Россию, коров, крестьян, деревню, а она – свои греческие вазы, ха! – он отбросил от себя окурок и со всею силою принялся топтать его по немецкому тротуару, и, будто в безумстве каком-то, приплясывать. А после неожиданно – также внезапно, как начал, успокоился, замолк, вновь принял горькое выражение лица и со вздохом закончил: - В этих греческих вазах моё молоко скиснет. У неё пустые глаза, Вика, совершенно пустые. Чужое лицо, жесты, голос, слова – всё чужое! – он говорил со мною теперь не как прежде, когда мы только впервые увиделись в Германии – как с журналистом, как с писателем и документалистом, а как поистине со своею подругою. И когда я посчитала было, что он действительно закончил, он некоторое время помолчал и произнёс уже так тихо, что неосознанно перешёл на шёпот: - И всё-таки я к ней возвращаюсь. Она умна! Она очень умна. Меня трогают её слёзы, забавный руський, - заулыбался он, - язык. Иногда, когда мы молчим или я читаю ей стихи, мне с ней по-настоящему хорошо, очень хорошо! Не думайте, что это всё из-за денег и славы, пожалуйста. Право, я – Есенин. Я выше её. Моя слава больше её. Иногда, знаете, она совсем молодая и то, что она делает… После неё молодые кажутся скучными… - он вдруг резко оборвал себя, покраснел, оценивая реакцию мою. Я была уверена, что тоже залилась краской, а потому отвернулась, но тут к нам вернулся Кусиков, и весь наш запал для душевного разговора исчерпался. Александр Борисович покрутил перед лицом моим новой пачкой немецких сигар, довольно улыбнулся, а после вновь взял меня за локоть. Я взглянула на Есенина. Он снова казался мрачным и отрешённым от нас двоих.