– Вернётесь вы, Вика, и что с того? – улыбаясь, говорил мне Есенин. Ещё с университетских времён он любил подначивать меня тем, что я точно сама не знаю, чего хочу в профессии. – Ну, отдадите Кожебаткину сию рукопись, – указывал он мне на книгу, – и что далее–то? Считаете, вас издадут? Да, вероятно издадут. И даже в газетах о том напишут…
– Что же вы предлагаете мне? – практически перебивала его на полуслове я. – Писать стихи? Вы и сами видите, какое это дело в плане денег.
– Истинно, – закивал головою он, сделавшись вдруг серьёзным. – Поэтому шли бы вы лучше в литературные работники, либо библиотекари – дело прибыльное и неплохое. А после бы и до издателя добрались, что нынче в почёте. У вас такая семья хорошая, Вика. Родители интеллигентные люди, выходцы из пролетариата, а вы всё о революции глаголете – как–то некрасиво даже…
– Не смейте обсуждать мою семью, вы их вовсе не знаете! – вспылила я и закинула было руку для пощёчины, однако мужчина спешно перехватил её, и глаза наши встретились; в его, голубых – плясали озорство и весёлость. Обернуться заставила нас вошедшая Дункан, которая деликатно кашлянула при виде таковой сцены. Ей каждый раз не нравилось, даже, более того, раздражало, когда не понимала она чего–то из беседы нашей, и потому всегда, как могла, пыталась переводить с русского на свой лад; нынче – только лишь по жестам нашим и молчанию. Есенин опустил руку мою и совершенно спокойно двинулся к ней, с улыбкой принимаясь расспрашивать, как прошёл урок у неё.
В другой раз я невольно стала свидетелем очередной ссоры меж Айседорой и Сергеем, но ныне Лола Кинел не присутствовала, и едва ли мог кто–то служить переводчиком. Забавно вышло так, что все мы непривычно находились в одной комнате, но каждый был занят своим делом. Дункан полулежала на софе, кокетливо подтянув к себе ноги, так что часть халата сползла и оголяла их чуть выше икр. На письменном столе рядом лежал жёлтенький томик «Эмиля» Жан–Жака Руссо, а сама она с огромным удовольствием перелистывала почти карманное издание «Мыслей» Платона. Задумалась женщина так сильно, что не только халат её сполз выше приличествующего, но и туфля, будто бы сама собою, спала с ноги. Точно запоздало реагируя на то, Айседора изящно изогнулась и подняла её. Сергей, сидевший неподалёку в кресле и усердно писавший что–то, даже не взглянул на неё. Айседора, видя, что не привлекла внимания супруга, начала непринуждённый разговор о талантах и творчестве в целом. Есенин отвечал неохотно, по временам стискивал зубы – явный признак того, что он трудится над чем–то и работает, а ему мешают. Он в принципе любил комфорт, и когда ему кто–то или что–то мешало, он не мог того выносить, а значит – как следует работать.
– Это только в России истинные таланты есть. Не то, по крайней мере, совсем, что у вас, – безразлично бросил Сергей, вновь углубляясь в работу. Тогда Айседора встала, указала супругу на портрет Гордона Крэга на прикроватном столике и принялась, как могла, на русском, смешанном с французским, объяснять ему, что сей человек и есть гений. Услышав только одно слово это, мужчина быстро отвлёкся, поднялся с места и, разъярённый, принялся расхаживать по комнате, скрипя зубами, а когда испуганная и удивлённая одновременно танцовщица спрашивала у него что–то, обиженно молчал. Чрез некоторое время он удалился. Я мельком взглянула на Айседору, а после бросилась бежать за её супругом.
– Сергей, ну что же вы обозлились–то, ей Богу, как маленький! – принялась корить его я, как всегда, впрочем, поступала, когда речь заходила об их с Дункан отношениях. Даже тот, кто несильно был знаком с этою парою, тут же замечал, сколь сильно привязана Айседора к поэту, и временами, когда доводилось наблюдать мне, как задумчиво перебирает она пряди его золотистых волос, я думала, а уж не напоминает ли ей Сергей собственных утраченных детей – в частности, сына? Мне противно было видеть ссоры их, что начинались на пустом месте, а заканчивались всегда «покаянием» Сергея, как если бы он был вернувшимся блудным чадом. Столь же мало занимали меня различные их скандалы и недопонимания. Само собою, я не стала включать в книгу всего того – пожалуй, сказывались мой непрофессионализм и трепетное отношение к Сергею как к мужчине.
Есенин молчал. А после взглянул на меня как–то грустно и столь горестно, что мне самой, не знаю почему, захотелось плакать.