– Завтра уезжаю отсюда.
– Куда? – так и вскинулась я. – Куда же вы поедете, Сергей?
– А к себе на Богословский.
– А Айседора?
Он молчал и кусал губы. Но не потому, что что–то обдумывал – нет, судя по взгляду его, решил он всё уже давно.
– И вы езжайте со мною, Вика. К чёрту даже этот Богословский. Устроимся в Петрограде…
– А Айседора? – с нажимом повторила вопрос свой. Ответ не заставил себя ждать:
– Она мне больше не нужна. Теперь меня в Европе больше, чем её знают.
– Бросьте! – вскрикнула я, так что мужчина от неожиданности даже дёрнулся. – Ну, сказала она о своё бывшем любовнике, что он гений – она готова вам то повторять куда чаще и больше, Сергей Александрович! Помните девиз её? И ведь ради вас, ради вас одного она нарушила клятву свою. Она любит вас.
– Считаете? – улыбка от сего утешения поползла по лицу его. Он опустил голову, и некоторое время красовался предо мною лишь цилиндр его, а после снова поднял её, радостно выдыхая и весело улыбаясь: – Да, знаете, она любит меня! Никто прежде не любил меня так.
Они, кажется–таки, помирились в тот вечер, но Айседора отнюдь не стала относиться ко мне благосклоннее. Я не осознавала резкого перепада настроения её до той самой поры, пока не вернулась в Советскую Россию – по характеру Дункан и Есенин были схожи ещё и тем, что, задумав что–либо, непременно, разными к тому подходами, но выполняли это. И при одной разгоревшейся ссоре танцовщица заместо Есенина набросилась на меня. Сергей вскочил с места, краска хлынула к лицу его. Он уверял, что я здесь ни при чём и не стоит вводить меня в конфликт причиною его. Лола стояла позади нас и переводила происходящее.
– Долго ли она планирует ещё оставаться здесь? – спрашивала мужа Айседора. Как после выяснилось, она и вправду считала, что сопровождать я буду не всю поездку и в самое ближайшее время покину их с Сергеем семейную идиллию. Есенин не нашёлся, что ответить. И в ту же ночь ко мне робко постучалась Лола и сообщила, что на утро меня ожидает поезд, билеты на который уже куплены.
Париж, о каковом много приходилось слышать мне в родных краях, остался в воспоминаниях городом с каким–то гнетущим и тягучим временем. Даже несмотря на августовскую жару, небо всегда было здесь затянуто неприятной мутно–жёлтой поволокой, и то ещё сильнее навевало грусть на меня, когда я отправлялась на вокзал.
Письмо Кожебаткину я успевала написать, но он не успевал его получить. Потому сообщить обо всём я собиралась уже по приезде, а все сутки пути в дрожащем вагоне провела в редактировании рукописи своей. И странная вещь – я считала, что, перечитывая о событиях жизни Айседоры и Сергея, я тотчас же расплачусь, но даже тоски не привиделось в сердце моём. Я взирала вокруг себя с каким–то равнодушием, и отчего–то то и дело вспоминались слова поэта о том, что я вернусь, издам книгу, вероятно, опубликуюсь с нею в газете… И что дальше?
Совсем не те чувства овевали меня, когда я уезжала с Алисой в Германию. Даже жизнь сама в те моменты казалась безоблачной и радостно–счастливой, а ныне предстояло мне сменить душный август одной страны, на не менее истязающий жарою своею – другой. Одним утром меня разбудило яркое солнце, прибившееся сквозь наполовину занавешенное окно – то было отрадно, потому что поезд уже приближался к России. Шпили знакомого вокзала виднелись где–то вдалеке, сквозь сумрачную, немного туманную дымку родной страны, и я, пока было время, стала быстро–быстро строчить:
Вези меня мой жизненный экспресс,
Дорог билет и времени в обрез…
***
Узнав о возвращении моём, Кожебаткин не стремился тотчас же идти на встречу. В каждом письме рассказывал размашистым почерком своим, что пока занят, что вскорости непременно следует нам встретиться, но, когда он – сообщит о том заранее. К тому же, что меня практически выгнали, он не отнёсся никак.
Тогда снова стала думать я над деятельностью своей, ведь, несмотря на свои 22 года, мне уже не хотелось зависеть от родителей, которые, впрочем, приняли меня именно так, как предполагал Есенин – идея о поездке моей за границу не понравилась им с самого начала. Вернувшись, я прошла мимо них, поникнув головою, точно блудный их вернувшийся ребёнок, а после, когда сидели мы все вместе в крохотной, едва освещённой люстрой с одною лампочкой кухне, я почувствовала себя совсем неуютно, вспомнив теперь все изящества и удовольствия гостиниц в Европе. Не сказав более ни слова, я вновь накинула на себя кепи и пошла гулять по родной столице. Ничего в ней, казалось, не изменилось, кроме того, что смотреть на неё я стала иначе. И не было более в ней человека, с присутствием какового она становилась мне как–то ближе и приятнее. Будто нарочно, я свернула на Тверскую и не смогла не без улыбки взглянуть на знакомое здание кафе «Бом» и слоган заведения рядом с ним, каковое пользовалось наибольшей популярностью.