– Хорошо, спасибо вам, я принял кое–какое решение, но мне ещё обстоит его обдумать, – и редактор торопливо вскочил из–за стола, спешно при этом черпая в портфель свой листы со стола и в том числе – рукопись моего памфлета. – Но сообщу об нём вам позже, к утру понедельника. Спасибо…
– Виктория, – любезно подсказала ему я.
– Да, Виктория, – он поморщился, и я поняла, что продолжения не последует – он начисто забыл как псевдоним мой, так и настоящую фамилию. И только хотел Грандов столь же быстро, как говорил и собирался, покинуть редакцию, как в дверях застала его врасплох Бениславская. Он изменился в лице, улыбнулся, и они неспешно двинулись далее по коридору. Вероятно, очень хорошие были отношения у них.
Разные мысли закрадывались в голову мне. Я знала о «Бедноте» буквально пять дней кряду, ещё менее прочитала статей в ней и ознакомилась с их форматом, но, учитывая, что отношения с родителями не складывались, Кожебаткин так и не объявился, а осознание, что зарабатывать пора бы и самой, не оставляло, я ждала этого места, какой бы ни была ставка. В то же мгновение начали закрадываться мне мысли, что, вероятно, Галя улыбалась как раз оттого, что знала наперёд – меня не возьмут, но тут за дверью послышались шаги и голоса – кто–то снова приближался к кабинету по коридору.
– Да, политическая часть памфлета превосходна, здесь и спору нет! – раздался громкий голос Грандова. Я замерла, и услышала шёпот Бениславской в повисшей тишине – она попросила Михаила Семёновича быть потише. – Она вполне передаёт то, что многие хотят, но боятся теперь сказать, – чуть тише продолжал редактор. – Но таковые мысли в её возрасте! Галя, вы не понимаете, на что обрекаете себя – вы станете практически куратором её и опекуном.
– В каком возрасте? – спросила его Бениславская. – Или неужели она много моложе меня?
– Ей едва ли будет 20, – отмахнулся Грандов.
– 22, – поправила девушка, но мужчина отошёл уже к другой теме:
– Что мне ручательство вашего Сергея Александровича, Галя! Ему бы самому было, кто за него поручился.
– Ну, что вам стоит, Михаил Семёнович! – перебила его Галя. – У нас как раз место освободилось. Бюджет в газете небольшой – так разве с новым человеком, ежели он и правда талантливый, она не станет лучше, её не начнут больше читать?
– Ежели он и талантливый… – эхом повторил мужчина после краткого молчания, точно обдумав что–то, а потом я увидела, как оба вошли в кабинет, и еле–еле заставила себя не опустить глаза в знак того, что невольно подслушала весь разговор их.
– Виктория, решение я принял прямо сейчас, – заключил Грандов. – И оно таковое: мы вас берём.
***
Штат «Бедноты» был небольшой, и получали сотрудники там, соответствуя названию редакции своей, но продолжали вместе трудиться, переносить непростые будни и дружить всем своим небольшим коллективом. Грандов относился ко мне предвзято, перечитывал одну и ту же статью по несколько раз, придирался к каждой допущенной, пусть и самой мелкой, ошибке, а после бросил всё это дело и передал меня лояльному редактору Лене, совсем молодой девушке, ровеснице Гали, каковая, как ни странно, все материалы мои читала с удовольствием. Я же не могла перестать для себя самой сравнивать Грандова и покойного Литкенса – в каждом слове его, как главного редактора, то и дело виделся мне Евграф Александрович… однако после, когда обращался он именно ко мне, я осознавала, сколь, в действительности, совершенно разные они. Я узнала лишь после, ближе к середине осени, что всё это время редактора не оставляли заботы о продолжении существовании «Бедноты», тираж каковой и стоимость – 4 копейки за 4 полосы, оставляли желать лучшего. Окромя того, Михаил Семёнович заботился, сколько было в силах его, о каждом сотруднике своём, и, узнав от Бениславской, что живу я по–прежнему с родителями, но уже начинаю иметь доход свой благодаря его редакции, стал выискивать прошения о коммунальной квартире. То было куда сложнее, нежели просто лишь попросить комнату.
С самой Бениславской мы первое время, очевидно, не ладили. Впрочем, сидение в одном кабинете рано или поздно всё равно свело бы нас вместе – а так как Рита, бывшая здесь уже до нас, слишком спешно и громко печатала на машинке, её вскоре после прихода моего перевели в другой отдел, и нас осталось трое – я, Галя и упомянутая выше Лена.
Оставаться на работе очень часто приходилось допоздна. В особенности это касалось среды и пятницы, когда редакцию особенно осыпали письмами, и мы оставались с Галей практически на всю ночь, дабы перечитать все их и разделить по разным отделам – а их в «Бедноте» было куда больше, чем сотрудников. Мы выставляли сверху над каждым галочки разными цветами – куда каковое можно было бы отнести, а поутру сдавали, едва выспавшиеся, иногда ночующие прямо на стареньких диванчиках редакции. Оставаться обеим нам приходилось, оттого, что жили мы в совершенно разных частях Москвы, а работать по телефону представлялось невозможным, и стало бы скорее сущей пыткой на всю ночь, нежели предстоящим отдыхом. В один из вечеров мы как–то внезапно принялись обсуждать детство и юность нашу. Галя рассказала, между прочим, как раньше ездила она в Ригу, Лудзу и по другим латвийским городам, а я слушала её с интересом уже потому, что вторым моим любимым после английского был латышский язык.