– Виэнс, дывы, трыс… Как там, бишь, после было? – смеялась я, и Галя, тоже улыбаясь, продолжала: «Четры, пияты, сэши…»
Только теперь, пожалуй, когда были мы с Галей так близко и так много вместе, я приметила, что у неё были большие бирюзовые глаза. И на самом деле красивые. Вспоминала разговоры о том Есенина и, кажется, даже совсем больше не ревновала.
– В школе я увлекалась литературой и историей – как и другие, – продолжала рассказывать, меж тем, она. – Но естественные науки нравились, всё–таки, куда сильнее.
Я, в свой черёд, принималась рассказывать ей о своей студенческой жизни, каковая закончилась не так давно, но уже представлялась пережитком прошлого из–за множества крайне интересных событий. О том, как, бывало, ходили вместе с Майей и Алисой мы на поэтические вечера, знакомились с поэтами, виделись и общались с вокалистами, читали друг другу стихи и пели под гитару друг у друга дома. Бениславская вдруг улыбнулась и промолвила:
– Да… Помню, помню, когда мы жили с родителями, я тоже приглашала к себе подружек. Смеялись, веселились, шутили, а потом пошли всё любовные темы в разговорах…
– И у нас были любовные темы, – кивала я. – Впрочем, и продолжаются до сих пор. Знаете Игоря Северянина? Моя Майя была особенно близко знакома с ним.
– Северянина? – немного удивлённо захлопала глазами девушка. – Конечно знаю. Всегда слушаю его будто зачарованная. А ещё страсть как обожаю Блока.
Таковые вечерние, переходящие в ночные, работы и беседы стали у нас почти привычкою, даже больше сказать – традицией. И если вначале удивительно было мне всё чаще встречать в редакции выпускающего редактора Сергея Покровского, который начинал работу по вечерам, то в последнее время, когда от меня уже не укрывалось, как глядит он на Галю и принимается заговаривать с нею – не в шутливом тоне, как прежде, а с явным удовольствием, точно спешил на работу, лишь бы её одну увидеть – в тот самый момент всё стало ясно для меня. Я даже пыталась намекать на то Гале, но она была слепа к доводам моим, отнекивалась, не хотела верить и непременно повторяла, качая головою: «Вы что, Вика, он женатый человек, с двумя детьми».
Покровский был немногим старше Есенина, высокий, статный и красивый собою. У него определённо был вкус к поэзии, и то стало нашей первой темой для разговора, когда мы перешли от чисто рабочих до уровня дружеских отношений. И если раньше он забегал по вечерам изредка, обсудить с начальством мелкие вопросы или испросить у Гали сделать справку ему, то ныне появлялся чаще. Стоило собрать вещи нам свои, когда начинало вечереть, как тут же появлялся он. А вскоре Галя стала получать от него по утрам записки на столе и даже в почтовом ящике редакции. Бывало, я могла наблюдать такую картину: как, только вбежав в кабинет, она спешно хватала со стола принесённый Покровским листочек, чтобы никто не успел сделать того раньше, спешно разворачивала, уйдя к стене, долго читала, точно норовила впитать в себя каждую строчку, а после, краснея и улыбаясь, внимала запах листка, заворачивала, клала к себе и, совершенно равнодушная, возвращалась к нам.
Жаркий август, меж тем, сменился свежим сентябрём. Тот – первыми дождями и морозным ноябрём. К декабрю мне пришло извещение, что, по ходатайству Михаила Семёновича я получила квартиру в Брюсовском, и мы с Бениславской долго восхищались тому и изумлялись – во–первых, мне отдана была целая квартира, каковую решили мы делить с сестрою Есенина Катей, а, во–вторых, Галя стала практически моей соседкой.
Екатерина Есенина оказалась ровно такой же, как описывал мне её Есенин. Было видно, сколь красивой она будет, когда преобразится девушкой. Иногда, когда между мной и Бениславской заходила речь о ней, мы соглашались, что любить её будут многие… А вот она?