Поклонников у Катерины взаправду было много, но относилась она к тому несерьёзно, с каким–то весельем и легкодумием. Впрочем, чего можно было ожидать от девушки в 17 лет?
Вместе же с радостным известием, что мне дают квартиру, получила я и ещё три письма. Два из них меня невероятно обрадовали уже по одним адресам своим: Майя писала из Англии, а Алиса – из Германии. Обе были счастливы, причём, вторая уже успела несколько раз посетить Москву, сообщить родителям об отношениях своих с Альбертом Вагнером, дабы не скрывать их. Трудно предположить реакцию Филатова старшего, но подруга писала, что её папа остался доволен, что жених – не абы кто, а давний друг его. Несколько раз довелось Алисе также выступить в Германии – не без помощи, впрочем, Фёдора Ивановича. Майя Ланская же сообщала, что все выступления её проходят удачно. Директор театра хвалит её безумно, увещевает, что лишь благодаря ей одной «Ковент–Гарден» вновь стал собой и даже преобразился, заиграв новыми красками. Совсем скоро, к марту, она обещалась быть в Москве (и, о удивительно, о том же самом говорила и Алиса!), а после, вероятно, уедет выступать дальше по Европе, оттого, что представлений её другим художественным руководителям и сцен, ждущих её, скопилось много; предлагала увидеться, передавала наилучшие пожелания с наступающим Новым годом. Я поверить не могла счастью их и своему, читая строки эти, и даже не знала оттого, что отвечать обеим подругам в письмах. Разве что у меня появилась своя квартира…
Новый год неумолимо быстро приближался к Москве, и его ощущал теперь каждый – и Галя, всё более сверкавшая день ото дня, и сёстры Есенина, и только мне было как–то грустно и тоскливо на сердце, меж тем как с прошлого письма Сергея Александровича прошло довольно–таки много времени, ведь ни разу не написал он мне с тех пор, как пришлось мне вернуться в столицу. Зато получила я, наряду с письмами от подруг, извещение от Кожебаткина, и то мне совсем не понравилось. Александр Мелентьевич извечно обещал много всего, а выполнял разве что половину обещанного. Проведав у кого–то, что у меня силами Грандова появилась квартира, он решил немедленно вновь заявиться в жизнь мою, а после, когда стала я отвечать, что более не собираюсь и не смогу писать книгу, да и в принципе не намерена выводить всему свету правду о чужих отношениях, он обозлился, грозясь сорвать с меня все деньги, что потратил на время, проведённое мною в Европе. Бениславская, узнав о том, посоветовала мне успокоиться и не отвечать.
С тех пор, как получила я квартиру там же, где и жила Галя – в Брюсовском, очевидно, что мы стали с нею дружнее. Более не приходилось нам подолгу задерживаться в редакции, ведь теперь работу всю можно было делать по квартирам своим. Когда я впервые посетила квартиру Бениславской, я осознала, что эта девушка столько работает и делает для других, что на прочее – а к таковому относила она и жизнь свою, времени у неё не остаётся. Она была маленькая и узенькая, но не из–за расположения своего – по квадратным метрам моя квартира ничуть не уступала квартире Бениславской. Отнюдь. Дело было в неудачной постановке мебели: коридор забит был различными гардеробами и ненужными столиками и тумбочками, а, как только заходили вы в залу, могли лицезреть два небольших столика, тахту с кое–где провалившимися пружинами, железную кровать, еще две тумбы, столика и табуретку. Гале и самой стало как–то неловко, когда я критическим взглядом осматривала убранство её.
– Ну, что же вы стоите… – то и дело повторяла она. – Располагайтесь, – и разводила руками то в сторону тахты, то – кровати или кресла.
Мы часто и много говорили с нею о работе, но ещё более – о делах личных. Я всё силилась узнать, что у неё с Покровским – но только лишь как друг, уже считая её таковой. Бениславская на сей счёт старалась молчать и всё норовила меня вынудить на разговор о Есенине. Ей было совершенно невдомёк, сколь далеко были мысли и терзания её от истины, и однажды я, кажется, убедила её в том:
– У нас не было любовных чувств с ним, Галя, – тихо молвила я, – как не было, впрочем, и притязаний на них.
Она молчала. А после неожиданно встала, прошлась по комнате и вручила мне что–то. Это был её старый альбом со множеством чужих стихов и росписей, который после решила превратить она в дневник. В тот вечер я узнала, что Бениславская и сама иногда писала стихи. Вот, что нашла я там:
«Книга юности закрыта
Вся, увы, уж прочтена.