– С неделю… У них была крупная ссора с Дункан, а после он сильно буянил в каком–то кабаке, так что на него чуть не завели дело и даже норовили выгнать из страны силком…
– А ежели выгнали, и Есенин приезжал в Москву? – я взглянула на неё, поражённая теперь стечением всех этих странных обстоятельств.
– Приезжал Есенин? – с недоумением уточнила у меня Галя, изогнув бровь.
– Да, приезжал, – тихо договорила я, кивая головою. Понятно было, что он её не известил о том. Далее она просто смолчала.
А через неделю мне пришёл конверт с совсем новеньким сборником Сергея Александровича. Страницы в нём по–новому хрустели и шуршали, и приятно пахла типографией бумага. Это был тоненький «Пугачёв» – одно из самых моих любимых его произведений. Я притянула книгу к груди своей, некоторое время стоя с нею в молчании, точно это сближало меня с человеком, написавшим её, а после открыла. «Тебе единой согрешу», – значилось на первой странице с подписью поэта. Письмо, прилагавшееся к сборнику, было кратким:
«Сахаров, наконец, издал в «Эльзевире»! Уже который день подряд поверить не могу. Это – один из первых экземпляров. Кто, как не ты, должен держать его в руках? Расти большая.
Твой Есенин».
XIII. Петроград
Работы в «Бедноте» становилось всё больше. Временами Грандов напирал на меня так, что в мыслях оставался вопрос: «А видит ли он в нас живых людей?» И покуда Бениславская всё чаще уходила с Покровским, я оставалась по ночам с газетой и письмами один на один, придумывала всё новые и новые темы для статей, и каждую субботу казалось мне, что всё вдохновение, каковое только могло прийти ко мне как к творческому человеку, теперь совершенно исчерпалось, а каждый понедельник оно, к огромному удивлению моему, возвращалось назад вместе с новыми восхитительными мыслями. Они рождались сами собою, и если уж до откровения изумляли временами Грандова, то что уж говорить было обо мне самой!
– В каждом третьем письме научения марксизма! Тошно становится, когда читаешь, Михаил Семёнович!
– Так ведь самое популяристское и оправданное направление, – возражал Грандов, сидя в кабинете своём и положив ногу на ногу.
– Популяристское? – гневно переспрашивал я. – Самая большая ошибка тех, кто пленяется учениями Маркса – это то, что они не думают, что именно общество формирует человека, а не напротив. На душу человека не воздействует ничто кроме его внутреннего мира.
– Вика! – услышала я позади себя оклик и, оборачиваясь, не в первое мгновение осознала, что начисто пропустила всё возникновение весны на улицах, пока с головою уходила в «Бедноту». Подруги, с каковыми у меня были связаны самые приятные и тёплые университетские дни, ныне снова спасали меня из полнейшего ухода в дело своё, как когда–то – из абсолютного и на первый взгляд безвыходного погружения в учёбу. Мы долго обнимались, плакали, смеялись и несли наперебой какую–то чушь и несуразицу, пока общение наше и радость встречи не прервал Грандов.
– Михаил Семёнович, – я сконфузилась и вспомнила, что никогда ещё не отпрашивалась у редактора на отпуск или хотя бы один неположенный выходной. – Ну, позвольте, пожалуйста, всё отработаю, ведь вы же знаете! Подруги вот приехали… Они в России теперь нечастые гости, я бы даже сказала, совершенно редкие…
Вместо ответа Грандов решил поговорить с девушками сам. Пока они вели непринуждённую беседу, я наслаждалась тем, что находила в лучших подругах своих невероятные изменения. Обе они похорошели, выглядели ещё лучше прежнего, посвежели, много улыбались, у каждой при разговоре слегка чувствовался акцент, что меня приятно будоражило от гордости за их успехи. Майя снова подстриглась и по–прежнему завивала свои тонкие волосы – но каждый раз кудряшки выходили у неё изящно и очень естественно. Алиса покрасилась в рыжий, и, оттого, что натуральным её цветом был чёрный, смотрелось то необычно, но и красиво. «Сейчас, – пришла мне в голову восторженная мысль, – когда мы вместе, мы имеем право и возможность наслаждаться обществом друг друга, радоваться и улыбаться, делиться впечатлениями и историями из нашего общего прошлого, а после у всех вновь понесутся свои собственные, не связанные совершенно ни с кем другим, жизни, другие города и даже страны, выступления и встречи…» В то самое мгновение я особенно осознала, что каждый момент следует проживать и ценить так, как если бы он оказался последним в жизни. Ведь прелесть нашей смерти в том, что на её одре нам будет, об чём вспоминать.