– Так вот, я теперь живу в одном доме – даже, больше сказать, в смежных квартирах, с Галей Бениславской… – продолжала я.
– Подожди, – прервала меня Майя. – Это та Бениславская, что..?
– Она, – кивнула головою я. – Но теперь, когда ни мне, ни ей не на что надеяться, мы сильно сдружились.
– Тебе не на что надеяться? – изумилась Майя, и тонкие брови её изящно изогнулись. И только открыла я было рот, дабы что–то произнести, как девушки замолчали стали улыбаться кому–то сквозь меня. Спохватившись, я обернулась. Навстречу к нам, практически летящей походкой, шагал Коля Калядов и лучезарно улыбался. Как и прежде, нам нём был деловой костюм, и чёлка золотистых волос лежала прямо на лице. Он всё также по–особенному растягивал слова, но на том я более не акцентировала внимание своё, потому что на самом деле была рада видеть его после столь долгой разлуки.
– Мы говорили о Бениславской, недалеко от которой живёт теперь Вика, хотя, по сути, она её соперница, – с улыбкою объяснила Майя Коле.
– Да, так вот, быт у Гали не из лучших, но с приездом Кати и Шуры….
– Соперница кого это? – вскинулся Коля. Он не мог выносить, когда все всё понимали в разговоре, а один он – нет. Мы стали терпеливо объяснять и вроде сумели успокоить его нарастающую раздражительность. – А–а, того златоволосого поэта… – он с мгновение помолчал, а после обернулся ко мне: – Я говорил тебе, выбирай того, в забавной крестьянской шапочке! У него и стихи лучше.
– Ты это о Клюеве?
– А о ком же ещё?
– Так ведь он – крестьянский поэт. У него и творчество, и образ – всё на том завязано, а Сергей…
– Ничего себе, крестьянский! – Калядов свирепо встал в позу. – То, что он – необычный поэт, я ещё соглашусь. Он всамделишный мистик. Но крестьянский..! Да вы и представить себе не можете талант его! Ведь он блестяще знает немецкий и читает свободно «Фауста» без перевода!
Глаза Алисы радостно заблестели, а мы с Майей, усмехнувшись, переглянулись – уже давно знали мы о страстной симпатии Коли к Николаю Клюеву. А после мы снова с превеликим, как и прежде, удовольствием, перешли на рассказы о любви своей, в каковых молчали лишь я да Майя. Из меня, правда, таки вытянули несколько слов о нашей с Сергеем поездке в Европу, но не более. Такой же ошибки, как с Бениславской, я повторять не стала, не решившись говорить им, что Есенин был проездом в Москве, и мы с ним виделись.
– Ты что–то совершенно мрачная стала, – заметил мне, между прочим, Коля, когда мы уже встретились с Костей, и сидели все вместе в каком–то кафе в центре. К тому моменту все темы разговоров мы исчерпали, и потому предстояло их высасывать хоть откуда–то. Я с улыбкою неопределённо качнула головою – но то было единственным ответом моим. Ребята переглянулись. Эта реакция им совсем не понравилась.
– Тебе нужен отпуск, Вика. Сколько работаешь ты уже в «Бедноте»? Год?
– В августе год будет, – отвечала я, молча проводя пальцами по салфеткам пред собою.
– Год без отпуска! – изумлялись подруги. И это с учётом того, что иногда ты задерживалась допоздна!
– Михаил Семёнович итак много сделал для меня, о большем и просить не могу! – слегка возмущённо начала я. – Устроил в редакцию, дал квартиру, оставил на месте, несмотря на все разногласия…
– И? – не унимались подруги. Моё совершеннейшее неприятие какого–либо отпуска, когда мне положено было законно работать, было им непонятно. Я смолчала. Мы стали говорить о поэзии, но спустя некоторое время вернулись к тому же разговору.
– А знаешь что, съезди в Петроград, – советовала мне Майя, и глаза её загорались всё более и более, когда она строила планы за меня. – Там есть превосходная гостиница в конце Вознесенского проспекта, в каковой мы останавливались, я спрошу о родителей. Впрочем, я даже, кажется, припоминаю название её – «Интернационал»…
Нет!
Я кое–как смогла вырваться из объятий то ли снов, то ли мыслей, то ли воспоминаний своих – в последнее время мне всё сложнее осознавать, к а к и м именно термином называть всё со мною происходящее; когда мне это–таки удалось, я увидела пред собою лицо психолога. Меня в последнее время почти не кормили лекарствами, если не считать, пожалуй, снотворного, точно из больной решили превратить в подопытного кролика. Женщина долго сидела и в безмолвии наблюдала за мною.
– В чём дело? – сухо поинтересовалась она, покуда я едва могла приводить в чувство себя и свою разрывающуюся от боли воспоминаний голову.