Я вздрогнула всем существом своим, недоумевая: то ли глупая ирония судьбы каждый раз сводит меня на мысли об Сергее Александровиче, то ли я так остро реагирую только лишь на одно имя его.
– Он воспевает природу, – продолжал глаголить поэт, с каждым словом раздражая меня всё более. Я сильно рассердилась. Была бы моя воля, я дала бы ему хорошую затрещину, но я была всего лишь женщина, а потому любезно, хотя и слегка хмурясь, чрез весь зал обратилась к нему:
– Никакую природу он не воспевает!
В зале все замолчали, и очевидно было, что ныне все взгляды прикованы лишь к нам одним. – Да и кто вотще из поэтов воспевает природу, что за глупости! Он воспевает свои чувства! Он говорит, как больно, что девушка, которую он любил ранее, ответила на чувства его лишь позднее, когда то едва ли нужно было ему. В каждом стихотворении своём Сергей Александрович через звёзды, равнины и росы передаёт чувства свои и мысли – ведь так ему проще и приятнее.
Я замолчала. На меня устремились взгляды всех присутствующих – людей, не раз бывавших здесь, а потому навряд ли радостных произнесённым только что мною монологом. И хотя я села после сих слов на место, они то и дело посматривали на меня. Точно в подтверждение собственных сомнений, что мне пора покидать это общество, ко мне подсел молодой человек, улыбнулся и пожелал доброго вечера. Я ответила ему что–то нелепо–несуразное и побрела прочь.
– Постойте! – кричал он мне вдогонку, натягивая лёгкое пальто своё и, даже не застегнув его, выбежал со мною вместе на улицу. – Вы хорошо сказали, не в бровь, а в глаз, как говорится, – улыбнулся он. – Сергей Александрович не заслуживает такого гнусного обращения к себе и слов таковых… Вы что же, курите?..
Он помог мне придержать сигарету в дрожащих руках и прикурить и молча стоял и взирал, как изо рта моего выбивается пар; вероятно, зрелище курящей женщины – не самое приятное, что можно видеть в своей жизни.
– Я потому так говорю, что по странному стечению обстоятельств знаком с ним, – снова улыбнулся мне молодой человек. Я вздрогнула и только теперь обернулась к нему.
Он был немногим выше меня, темноволосый, с приятными и мягкими чертами лица. Когда улыбался, он каким–то особенным образом располагал к себе – качество, присущее отнюдь не каждому человеку. Из таковых в своей жизни я знала только Сергея, Майю и Алису.
– Откуда же вы знаете его? – стараясь сохранять равнодушие, спросила я.
– Нет, сначала вы ответьте на этот вопрос, – засмеялся он. – Мы не так часто ведём с Сергеем переписку, но, так или иначе, я ни слова не слышал о вас.
– Виктория, – сухо бросила я, для себя осознавая, что всё менее хочется мне общаться с этим человеком. «Вот докурю – и вернусь в отель!» – бесились в голове мысли. Незнакомый мне доселе человек долго молчал.
– Если вы та, о ком я думаю, то могу только принести свои извинения.
– И о ком же вы подумали? – я резко обернулась к нему.
– Если вы Виктория Фёрт…
Я вспыхнула и вместе с тем – замерла. Как–то ни к чему припомнились пушкинские строки: «Весть обо мне пройдёт…», каковые молниеносно отбросила я от себя.
– А вы? – я снова повернулась к нему, теперь уже докурив. Он точно читал по одному лишь лицу моему, и после сего вопроса весело засмеялся:
– Я считал, что вы докурите и направитесь прочь, но совсем не хотел надоедать вам. Моё имя Андрей, – и он протянул мне руку. То было непривычно и никак не вязалось с мужчинами из «Стойла», которые обращались с дамами как с чем–то небесным, если не сказать более – божественным, целуя им руки, воодушевляясь ими и сочиняя для них стихи, называя своими «музами», но думая при том при всём, когда же окончится сия глупая и позорная прелюдия. Улыбаясь как–то скомкано, отгоняя себя от того, чтобы не стиснуть зубы, я легонько пожала руку его, чем он остался вполне удовлетворён.
– Андреев в России много, – с намёком заметила я. – И откуда же вы знаете Сергея? Не припомню также, чтобы он рассказывал об вас.
– О, потому что наше с ним общение держится в основном на письмах, – улыбнулся Андрей. – А насчёт фамилии – Болконский, если то вам о чём–то скажет.
– Болконский! – здесь уж я не выдержала и засмеялась, прикрывая лицо рукою. – Простите! Неужто как у Толстого?! Даже удивительно, что повстречала я вас именно в Петрограде!
Он не разделил моей иронии, замолчал и принялся смотреть на залитое непроглядным туманом небо и набережную, каковые слились теперь почти воедино. Я смолкла. Мне стало совестно. И даже не столько от последних слов своих – за всё. Что я так отнеслась в самом начале к этому человеку, что не соизволила по–дружески отнестись к нему, хотя совершенно его не знаю. И как только я собралась попросить у него прощения за всё то, как из зала на воздух выбежал некто, подбежал к нему и что–то быстро заговорил. Андрей, даже не взглянув на меня, удалился. Ещё более при этом сжалось сердце моё горечью и тоскою.