– Вы получили моё письмо? – он поднял голову, и такие знакомые, почти родные, голубые глаза сверкнули на меня.
– Получила, и «Пугачёва» с ним в придачу, – улыбнулась я. – Сергей Александрович, передать не могу, как благодарна вам, что подарили мне экземпляр!
– А Толе он не понравился.
– Так ведь Анатолий Борисович так восхищался этой поэмой.
– Сказал, что это Вещь, и Вещь гениальная, да только написана с чудесной наивностью лирического искусства, – качнул поэт головою. – Так и сказал, представляете? Я ему возразил, что да тот же Покровский – и то хуже бы написал. А он засмеялся, сказав, что для написания «Пугачёва» я прочитал лишь «Капитанскую дочку» и «Историю Пугачёвского бунта».
То было истинной правдою, и в том много после признавался мне и сам Мариенгоф. Но Есенина всегда задевало отношение к произведениям его. Он знал, что пишет гениально, но при том, сочинив что–то, ждал похвалы, ждал хорошей реакции. Всё дело было в том, что каждый свой стих он считал если не ничтожным, то, по крайней мере, малостоящим, а потому хотел всегда расти, стремился всегда к высокому.
– Отчего вы порвали с Дункан? – спросила его я, переводя тему.
– Всё то с самого начала было ошибкою, – он взглянул на меня.
– Но ведь вы женились, Сергей Александрович! То тоже было «ошибкою»?
– Каюсь! Сделал неосторожный шаг, превратив мечту в действительность… Не надо было, не стоило раскрывать тайны, что таилась в ней и так влекла к себе – вот зачастую так с женщинами! Зараза… – стакан осколками полетел на пол из–под руки его. Я боялась, что в кухню вбежит Галя, услышав грохот, но они с Катей, судя по воцарившейся тишине, и вовсе покинули квартиру.
Мне вспомнились завистники со стороны Дункан и Есенина. Различные сплетни, каковые стали распространять меж ними, когда отношения их лишь завязывались. А учитывая, что писала об них книгу, я прошерстила множество газет, услышала множество мнений, расспросила множество знакомых Сергея и его друзей. Вспомнила, как бывшая некогда хорошая знакомая поэта Надежда Вольпин говорила, что он влюблён скорее в антураж и славу танцовщицы, нежели её саму. Вспоминала частые споры их, и всё более и более укреплялась в одной только мысли – их, может, и разлучили собственные недомолвки в отношениях, но на первом месте непременно стояли чужие пересуды.
Он помог мне прибрать осколки, а потом вдруг обхватил мою руку своими обеими и нежно поцеловал.
– Что тебя беспокоит? – он внезапно снова перешёл на «ты». – Ты бледна весь этот вечер…
– Дорога, ты ведь и сам заметил, – улыбнулась я, но он покачал головою, отмахивая сии глупые отмазки. Он казался серьёзным, неотрывно смотрел в глаза мне и всё не желал отпускать ни руку мою, ни взгляда.
– Отчего ты написал, что испытываешь ко мне? Ведь это ты научил меня любить, – тихо, почти шёпотом произнесла я, но он услышал. Долго и пронзительно смотрел на меня, но и я не смела опустить взгляда или моргнуть, так что чистые голубые глаза стали размываться в пятна, превращались в неясные очертания – нет, в целую вселенную, каковая поразила меня при знакомстве с ним. В них более не сквозила грусть – в них было что–то иное, изменённое, ещё не ясное мне, больше похожее на утомление и усталость от жизни.
– Дура, – произнёс он, отвернувшись и собрав последние осколки, а после поднялся, оставляя меня в раздумьях и удивлении.
Есенин съехал от Дункан не так, как всегда, а «по–настоящему». Мы с Бениславской не раз обсуждали это событие, решали, как быть, и действительно ли меж ними всё кончено или это очередной всплеск эмоций мужчины.
– Он говорил мне, что была страсть – и большая страсть, – молвила Галя, когда мы были совсем одни. – Целый год, говорил, это продолжалось, а потом всё прошло – и ничего не осталось. Он смотрел на меня своими голубыми виноватыми глазами, чуть не плача, и ужасался, сколь был слеп, что не разглядел её. Что всему виною страсть его. Я высказала свои сомнения, но он принялся разуверять меня в них: «Галя, поймите же, что я вам верю, а потому не стану лгать. Ничего там нет для меня. И оттуда следует спасаться, а не толкать меня обратно». А о вас, Вика… – вдруг, точно спохватившись, добавляла она, но тут же, взглянув сурово, качала головою. – Ничего. О вас он не сказал ничего.
Разговор сей должно было воспринимать как окончательное решение Есенина уйти от Дункан. Бениславская говорила, что они не прожили вместе и двух недель, вернувшись в Москву – Дункан уехала на Кавказ, и Есенин пообещался быть там же, но теперь уже не вернётся.
– Что же делать? – держась руками за голову, восклицала я. – Ведь она так привязана к нему! Просто так она его от себя не отпустит.