– Да что Клюев! Он увлечён лишь одною божественностью своею! – кричал Орешин.
– Да ведь он ищет у Бога справедливости – оттого и стихи у него такие, обращённые к Нему.
– Сергей, – я тихо подкралась к Есенину, и он, как и всегда, когда дело касалось меня, стал внимательно слушать, – за нами, кажется, следят всё это время.
Я специально говорила шёпотом, потому что думала, что мы спокойно покинем Мясницкую и уйдём подальше от неизвестного чёрного человека, но Сергей спешно поднялся из–за стола, стул под ним неприятно скрипнул от резких движений, и возмущённо крикнул Ганину:
– Лёшка, дай тому джентльмену в ухо пивом, а то слишком он подслушивать охоч!
Обиженный господин поднялся, дабы не случилось скандала, но в спину ему уже летели нелицеприятные выкрики и насмешки. Я вздрагивала, Есенин в числе друзей своих смеялся, а через несколько дней пришло заявление из милиции от имени коменданта и ответственного контролёра МСПО Марка Родкина о том, что–де некие граждане, как поэт Есенин, Клычков, Орешин и Ганин обсуждали противочекистские действия, готовили восстание, и, ко всему прочему, бросались нецензурными выражениями в его, Марка, сторону. Всем следовало немедленно явиться в участок для выяснения личностей и подписания судебного рассмотрения. Как только мы с Галей получили письмо это, мы в ужасе вздрогнули – пустячная кабацкая насмешка принимала совсем не забавные обороты. Катя тяжело опустилась на кровать и, побледнев, молчала. Показали письмо Сергею. Он долго взирал на печатные строчки, ерошил волосы, но не находил, как реагировать на складывающиеся происходящие события.
– Уеду, – вдруг промолвил Есенин, и каждая из нас вздрогнула от голоса его.
– Сергей, да как же вы так..! – вспылила Галя. – Не смеете! Да ведь…
«Найдут», – вероятно, хотела сказать она, но осеклась, потому что мысль сия не была приятна никому из нас. Мне же казалось, что Галя беспокоится скорее о том, что Сергей снова уедет далеко, а когда вернётся – никому неизвестно.
– А почему нет? – вдруг раздался голос Кати. – Это, по крайней мере, утихомирит скандал, а к тому времени в ВЧК, глядишь, и успокоятся.
– Они никогда не успокоятся, – возразил мужчина, но был рад, что сестра встала на защиту его.
– Я тоже за то, чтобы Сергей Александрович уехал, – сказала я, и ныне все посмотрели в мою сторону. Мне вовсе не хотелось упоминать, что друзья Сергея такие уж плохие, но я знала наперёд, что его сдадут они, давая показания, первыми. – Давайте скажем, что вы сборник выпускаете. И в действительности куда–нибудь подадимся. У вас и Александр Михайлович там…
– Сашка! – поэт посмотрел на меня так, что я поняла – я задела самые тонкие нотки души его, и впредь он определённо не откажется от идеи своей. – Вика, вы гений! – Есенин встал и нежно обнял меня, а Катя, будто обдумав что–то, предложила нам езжать вместе. Мы с мужчиной переглянулись.
– Да, правда, – вдруг молвила Бениславская, и я перевела изумлённый взгляд на неё. Она, пожалуй, была последним человеком, от какового ожидала я такого предложения. Хотела уточнить про «Бедноту», но потом вспоминался мне Покровский, каковой, после возвращения Есенина, стал сам не свой. – Поезжайте. Дела с Михаилом Семёновичем я улажу.
Я рассудила, что то и не так уж плохо будет. Да и прошлая моя поездка, считавшаяся отпуском, нежданно прервалась, а теперь я мчусь в Петроград, из какового практически выгнали меня в прошлый раз. Отправляться мы должны были нынче же вечером и, как только купили на вокзале билеты, мы с Сергеем решили попрощаться с Толей. Покуда домчали до Богословского, Есенин осматривался по сторонам, улыбался, вспоминал, как жили они здесь с «Тольчёнком». Анна Никритина встретила нас радушно, провела в комнату, и Сергей, заметив детскую кроватку, не пошёл за женой Мариенгофа далее, а остался там.
– Как, уже забираете Сергея? – засмеялся Анатолий Борисович, когда поведала я ему о сих вестях. – А ведь он едва–едва успел вернуться!
Я покраснела, убеждая его, что наша поездка – дело совсем иное, и что она лишь сбережёт Сергея, да и даст отдыха душе его. Мариенгоф смеялся, следя за реакцией моею. Теперь, когда не было меж нами прежних разногласий, мы стали ещё более крепкими друзьями, чем раньше, и могли говорить откровенно на любые темы – в особенности, когда не касались чувств моих к Сергею Александровичу, каковых уже я не могла, да и смысла не было, скрывать.