– Отчего же? Вы неплохо танцуете, – улыбался он, наблюдая за моими передвижениями.
– Мне по вкусу всё же больше пришлись стихи, – возражала я.
– Правда, собрались люди совершенно разных направлений, – улыбнулся он, садясь со мною на диван. – Как–то довелось мне беседовать с Маяковским. «Маяковский, – сказал я ему, – у вас не стихи, а агитезы!» «Есенин, – отвечал он мне на это, – у вас не стихи, а кобылезы!» Вот и посмотрим, кто после в эпохе останется!
– У поэта – все времена его, – задумчиво произнесла я. Мы молча глядели друг на друга, хлопая глазами, когда Есенин вдруг вскочил с места:
– А давайте я вам новое почитаю?
– «Монолог Хлопуши»! – я вся была внимание, потому что обожала этот отрывок из «Пугачёва».
– Нет, иное… Я совсем недавно начал писать. Ну, слушайте.
Я вздрогнула с первых же строчек. «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен». В строчках не было ровным счётом ничего пугающего или отталкивающего, но они мне не понравились уже тогда. А Есенин всё читал, вдруг даже начал сверкать глазами, будто становясь иным, каким–то не своим что ли. Он закончил отрывок, каковой читал особенно надрывно, и остановился, тяжело дыша. Я не могла пошевелиться и начать снова дышать – настолько это показалось мне страшным, но и сильным. А мужчина молчал и ждал моего мнения.
– Сергей… – я начала тихо, не зная толком, где можно было бы укорить его: написана часть поэмы была гениальна. – Та строчка… Ну, какой же вы забулдыга, ну что вы?
Он ласково улыбнулся, снова садясь рядом со мною, говоря прежним нежно–весёлым тоном, но виделся теперь абсолютно иным, чем прежде – даже в лице и глазах его что–то поменялось, пока читал он. Я уже тогда поняла, что о жизни говорить можно, а вот о смерти – никогда. Но и не подозревала при том, что в своей жизни мне ещё придётся возвратиться к теме Чёрного человека и даже однажды столкнуться с ним.
XIV. Константиново
Покуда были мы в Петрограде, мне не раз пришлось ещё встретиться с таким интересным персонажем, как Андрей Болконский. Этот странный молодой человек, походящий не только именем своим, но и манерами на героя романа великого русского писателя, возбуждал во мне интерес при каждой нашей с ним встрече. Вначале мы почти не разговаривали, но, когда Сергей уже при мне назвал его своим давним другом, я стала присматриваться к нему, а ещё более глубоко заинтересовалась, когда стал он читать стихи свои – временами нежные и трогающие, временами – свежие и совершенно новые в эпохе современной нашей литературы. Сергей однажды хорошо сказал: «Где нет личности, там невозможно искусство», и ныне, глядя на Андрея и больше узнавая о нём, я всё сильнее в этом убеждалась, ведь Болконский был истинно личностью.
В то самое время, пребывая оба в Петрограде, мы стали вести задушевные разговоры. Сначала говорили всё о поэзии. После Андрей рассказал, что закончил Гнесинку, и мне стоило только громко удивляться, что мир так тесен, ведь Майя и Алиса учились там же, а ныне разъезжают по самым известным театрам мира и выступают.
– Вот как! – улыбался он таковому совпадению. – А вы сами из Москвы?
Я рассказала ему о Калужской губернии и о том, как с родителями после революции перебралась в столицу. Сам Болконский оказался из Рязани, Константиново, и мне тотчас же стало ясно, откуда, в самом деле, знает его Есенин. Перебираться в Москву он планировал уже давно, но жизнь Петрограда затянула в тот самый момент, когда только окончил он университет, так что уже пять лет не может он покинуть так полюбившееся ему общество. Мы порешили во что бы то ни стало встретиться с ним в столице. Я улыбнулась на прощание, выразив надежду, что встреча произойдёт совсем скоро, а, обернувшись, наткнулась на строгий и хмурый взгляд Есенина. Он не произнёс более ни слова, а лишь взял меня под руку и увёл из заведения. Я была в полнейшем восхищении. Всю дорогу, что шли мы по набережной, я рассказывала ему об увлечениях Болконского, изумлялась, что прочёл он всего Пушкина и была уверена, что такой потрясающий поэтический стиль сложился у него благодаря этому великому русскому поэту. Есенин шагал молча, заложив руки в карманы, не произносил ничего, а при последней фразе моей произнёс:
– Что мне Пушкин? Разве и я не прочёл его? Я буду больше Пушкина!
– Сергей Александрович, вы уже лучше него. В наше время, по крайней мере, – немного снисходительно улыбнувшись, заверила его я. Эти слова, похоже, немного успокоили его.
Время, что провели мы в Петрограде, было самым для меня наилучшим. По временам писал Грандов, и я со всею ответственностью выполняла всю необходимую для «Бедноты» работу. А иногда мы с Сергеем вспоминали Москву – но писем оттуда тревожных не приходило, и мы только поминали её хорошим словом.