– Скучаете по нашим 27/28 в Брюсовском? – бывало, спрашивал меня Сергей. Так мы с Галей прозвали наши с нею квартиры, потому что они были смежными, и жили мы одновременно и в той, и в той. Я кивала. Петроград очень многому научил меня и, благодаря Сергею, открылся в ином свете, нежели в первый мой сюда приезд, однако по дому я скучала и, точно специально не щадя себя, часто писала разные заметки в дневник и мемуары. Потому и возвращаться хотелось лишь наполовину, но время нашего пребывания в Петрограде итак уже длилось дольше предполагаемого. На прощание Сахаров крепко жал мне руку – мы успели хорошо с ним сдружиться и о многом говорили всё это время – почти месяц. «Друзей у Сергея много, – тише сказал Александр, подойдя вплотную ко мне, – но вот настоящих… Пока не повстречал вас, считал, что только Бениславская – поддержка его. Теперь на этот счёт совершенно спокоен».
Мы распрощались. Петроград встречал нас тёплыми, почти южными ветрами, а ныне провожал мельтешащим неприятным снегом и сильным ветром. Будто чуя беду, он неприятно гнал нас прочь, но Есенин махал шапкою, смеялся вслед буре и кричал мне:
– Ничего, ничего! Ещё вернёмся сюда, Вика, обязательно!
И нам действительно пришлось однажды вернуться сюда, хотя город и был уже с другим названием. А Есенину – вернуться и остаться.
Первым делом по приезде Есенин испросил меня, может ли поехать к Клюеву. Он знал моё к Николаю отношение, и потому теперь желал знать моё мнение.
– Ведь Он мне как Отец рОдной, – подражая манере его говорить, молвил Сергей. – Учитель мОй.
Я не смогла его переубедить и отпустила. А сама, едва успев разобрать вещи, побежала просить прощения у Грандова за столь долгий отъезд. Работы за всё это время накопилось множество. И я поняла, что маленький отпуск, положенный мне, отныне закончился окончательно, а ежели заикнусь я о каком–либо выходном, Михаил Семёнович непременно шкуру с меня сдерёт. Только увидев Галю, я улыбнулась ей, стала приветствовать, но Бениславская была сама не своя. Я хотела было уточнить у неё, как поживает «Галчёнка» – такое прозвище дали мы с нею Покровскому, потому что он очень уж любил называть так Галю, однако девушка прошла мимо меня, не отвечая ни на один вопрос и не произнося при том ни слова.
Я возвращалась из редакции поздно, потому что долго ждала Грандова и доделывала всю накопившуюся за время своего отсутствия работу. Пока я начала печатать статью, решив, что Михаила Семёновича не будет ещё долго, он вдруг появился, подал мне какой–то конверт – вероятно, с новым письмом от читателя, и, только я хотела забрать его, как он сунул его себе обратно за спину.
– Не торопитесь, – голос его был усталым, да и сам он выглядел осунувшимся, и мне стало ещё более стыдно оттого, что я так надолго покинула их и без того маленький штат. – Пришло очередное письмо, и надобно бы его разобрать, но… Оно весьма необычного содержания. И у меня будет к вам просьба.
Я отложила свою статью, каковую только начала, и стала слушать редактора ещё внимательнее.
– Вы невероятно талантливы, Вика, и я не могу этого не признать, проработав с вами столь долгое время. Но чего вы достигните здесь? – он взмахнул широко руками, как если бы пытался охватить ими всю нашу редакцию. – Потому вот вам моё задание. Соглашаться или нет – решать только вам, но я всё же настоятельно рекомендую. Письмо, что пришло ныне к нам – практически целая рукопись. Это не такой уж большой рассказ, каковой было бы неплохо проверить на ошибки и стилистику – в общем, подкорректировать и отредактировать, всё как вы любите в письмах. Но ныне – не для газетного варианта, а для книжного.
– Что? – не поняла я его.
– Дослушайте, пожалуйста, – устало потирая веки одной рукой, а другою –
всё также навалившись на мой стол, продолжал редактор. – Ежели у вас получится, я напишу своему хорошему знакомому Вальеру Кантору из Петроградского издательства.
Я опустила глаза в стол. Мне очень хотелось верить словам Михаила Семёновича, но после я вспоминала «обещания» Кожебаткина насчёт РОДК, и становилось жутко за себя самое, что меня вновь обманут.
– Подумайте, прошу вас, – почти взмолился Грандов, отдавая мне письмо. После сего известия я возвращалась домой в растерянных чувствах. День казался невероятно долгим и насыщенным: возвращение из Петрограда, просьба Есенина, настроение Гали и, в конце концов, это просьба Грандова – едва ли это всё можно было уложить в голове за одну только лишь ночь! Ещё одна неожиданность ожидала меня прямо под окнами нашего дома в Брюсовском. Только успела я начать радоваться, что отдохну душою и телом здесь, в своей 28–й, как заметила знакомый силуэт.