— Сильная… но уставшая, — добавил он почти шёпотом.
Мила кивнула и чуть натянуто улыбнулась, протягивая Валере ещё суши:
— Ну, хоть сегодня она может спать спокойно. Победа заслуженная.
И все снова замолчали, каждый думая о своём, а за окном глухо ударял дождь, будто подтверждая: иногда самое ценное — это просто немного тишины и спокойствия.
Глава 22
Колледж гудел, как улей перед вылетом — в воздухе витала лёгкая суета, перемешанная с нетерпением и волнением. Студенты бегали по коридорам, обсуждая последние приготовления к приезду родителей: кто-то репетировал речь, кто-то проверял чистоту комнаты, кто-то бегал за цветами или подарками. Атмосфера была почти праздничной, но Алиса чувствовала себя будто в стороне от всего этого веселья.
Она свернула с шумного коридора и вошла в знакомое, полутёмное помещение шахматного клуба. Здесь царила почти церковная тишина. И, как всегда, в углу у окна сидел Матвей.
Он задумчиво смотрел в серое стекло, за которым бледно мерцал весенний день. В одной руке вертел кубик-рубик, пальцы ловко, почти бессознательно собирали грани. А перед ним на столе была расставлена шахматная доска — фигуры стояли в напряжённой композиции, будто готовые вот-вот вступить в решающую схватку.
Алиса молча села напротив. На ней были простые тёмные джинсы и выцветшая толстовка с чуть потёртым капюшоном. Матвей без слов передвинул белую пешку вперёд, и только тогда его взгляд упал на неё.
Он смотрел на Алису и чувствовал... странность. Или, точнее, её непредсказуемость. В ней сочетались спокойствие и внутренний шторм. Она могла говорить резко и колко, но в глазах у неё жила какая-то незащищённость, будто в любой момент она может сбежать, если кто-то подберётся слишком близко.
Странная, — думал он. — Но не в плохом смысле. А в том, который притягивает. Он снова взглянул на доску и тихо сказал:
— Ты знаешь, пешка может дойти до конца поля и стать кем угодно. Даже ферзём.
Алиса усмехнулась, не отрывая взгляда от фигур:
— Но для этого ей нужно пройти через всю доску.
— А это сложно?
— Это война, Громов.
Матвей кивнул, будто соглашаясь. И всё же — эта "война" её будто не пугала. Скорее наоборот — она с каждым шагом становилась сильнее. И это его интриговало ещё больше.
Алиса чуть склонила голову набок, задумчиво крутя в пальцах чёрную ладью.
— А всегда тут в НеоПолисе такие стипендии большие? — спросила она, будто мимоходом, но в голосе чувствовался интерес, почти осторожный.
Матвей чуть пожал плечами, взгляд всё ещё скользил по доске.
— Если участвуешь в мероприятиях — доплачивают. Особенно за победы. Олимпиады, конкурсы, соревнования… — он сделал паузу. — За первые места прибавка солидная. Можно копить, кстати. Или домой отправлять.
Алиса молча кивнула, как будто это подтверждало что-то, что она уже знала. Или надеялась. Она снова посмотрела на доску, сдвинула коня. В комнате вновь воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим щелчком кубика-рубика в руке Матвея.
И вдруг из коридора донёсся грубый, злой мужской голос — резкий, словно удар:
— Где эта?! Орлова! Приведите мне мою дочь! Немедленно!
Алиса замерла. Пальцы стиснули фигуру, словно железный капкан. В её глазах отразился сначала ужас — настоящий, животный, почти детский. А потом... он сменился чем-то другим. Холодной, выжженной до дна ненавистью.
Матвей оторвал взгляд от доски и посмотрел на неё, недоумённо приподняв брови. Он никогда не видел её такой. Это было не похоже ни на сарказм, ни на привычную упрямую колкость. В этой тишине между криком и её лицом было что-то личное. Слишком личное.
— Алиса?.. — негромко позвал он.
Но девушка уже поднялась со скамьи. Без слов. И хотя в глазах всё ещё стояла тень страха, плечи её были прямые, а подбородок — упрямо вздёрнут.
Она шагнула к двери. Матвей не раздумывая поднялся со скамьи и пошёл следом. Что-то в выражении лица Алисы — холодном, сосредоточенном, как у бойца перед решающим раундом — не давало ему оставаться на месте.
Она шла спокойно, почти равнодушно, будто к очередному сопернику на татами. Только взгляд стал стеклянным, пустым. Не было ни злости, ни страха — одни стены. Высокие, старые, обветренные временем.
В коридоре собрались студенты, преподаватели, кто-то из родителей — но все расступались, будто чувствовали: сейчас происходит нечто важное, почти опасное.
Мужчина, стоявший у входа, выглядел… мягко говоря, неважно. Разруха в стельку — так бы сказал Валера. Рваная куртка, засаленные брюки, лицо опухшее, будто после бессонных ночей и прочих непотребств. Щетина больше смахивала на следы поросшего бетона, чем на растительность.