Матвей тихо выдохнул, не отрывая взгляда от чайной чашки.
— Я знал, что она сильная. Но теперь начинаю понимать, почему.
— Если ты рядом с ней, — сказала Тамара Васильевна, мягко глядя на него поверх очков, — не подведи. Таким, как она, особенно больно, когда в них разочаровываются.
Он кивнул, крепко, почти незаметно, как будто дал себе обещание.
— Спасибо вам, — сказал Матвей. — За чай. И за правду.
Тамара Васильевна мягко улыбнулась, наливая себе ещё полчашки чая.
— Помню, как Алиса с пацанами гоняла мяч во дворе школы. Несколько раз окна выбивала — и ведь ни разу не оправдывалась, просто молча кивала: «Это я». Тогда я думала, ну что за упрямая… А теперь понимаю.
Матвей усмехнулся, качнув головой.
— Это была не она. По крайней мере, не каждый раз. Она брала вину на себя, чтобы у других не было проблем.
Тамара Васильевна чуть приподняла брови, но, кажется, не удивилась.
— Это в её духе. Такой характер. Не для себя — для других… А как она там? В НеоПолисе. Хорошо ли учится?
Матвей, поставив чашку на блюдце, немного подумал, прежде чем ответить.
— Учится прекрасно. У неё талант и упорство пересекаются с неординарностью и трудолюбием. Она сможет реализовать себя, я уверен. Но…
Он замолчал. Тамара Васильевна с пониманием кивнула, подбадривая взглядом, и Матвей продолжил:
— Она очень одинокая. Закрытая. Многое держит в себе. А я всё думаю… может, если бы рядом был кто-то тёплый, родной…
— Знаешь, — перебила его Тамара Васильевна, — я бы, наверное, навестила её. Можно будет? НеоПолис — это, конечно, не соседний дом, но ради неё… я бы приехала.
Матвей сразу оживился, кивнув с лёгкой улыбкой:
— Конечно. Вас будут рады видеть. В любое время. Думаю, Алисе будет очень приятно.
— Тогда, может, и пирог ей испеку, — с ноткой теплоты добавила женщина. — Любила она по моему рецепту яблочный с корицей. Помню, Анна Сергеевна говорила, что она могла за один вечер половину формы съесть.
Матвей улыбнулся — уже по-настоящему.
— Спасибо вам, Тамара Васильевна. Не только за чай.
— Береги её, Матвей. Таких, как она, немного.
Матвей попрощался с Тамарой Васильевной, поблагодарил ещё раз за тёплый приём и, вежливо кивнув, вышел из квартиры. Спустившись по скрипучим ступеням старого подъезда, он вдохнул прохладный ночной воздух — в городе уже опустилась тишина, редкие огни догорали в окнах.
Он почти добрался до машины, когда в кармане завибрировал смартфон. Не глядя на номер, он ответил:
— Да?
На том конце раздался взволнованный голос Милы:
— Матвей? Она очнулась! Алиса пришла в себя минут десять назад, и… она хочет уйти. Собирается встать, спорит с медсестрой, настаивает, что всё в порядке. Я пыталась уговорить её, но…
Матвей закатил глаза, опустив голову и усмехнувшись безрадостно:
— Чертова упрямица…
Он приоткрыл дверь машины и, уже садясь за руль, бросил в трубку:
— Задержи её. Как хочешь, но задержи. Я скоро буду.
— Хорошо, — кивнула Мила, — только поторопись.
Матвей отключился и включил зажигание. Машина мягко завелась, освещая фарами пустынную улицу. Он выехал на трассу, и стрелка тахометра поползла по делениям. В голове звучало только одно: она очнулась.
Глава 37
Алиса сонно моргнула, немного нахмурившись от яркого света палаты, и упрямо, но спокойно повторила:
— Со мной всё в порядке. Я не хочу лежать тут. Мне просто нужно домой.
Мила, стоявшая рядом с кроватью, скорчила умоляющее выражение лица, сложила руки, будто молилась, и жалобно протянула:
— Алиса, ну пожалуйста, подожди хоть чуть-чуть. Матвей сейчас приедет… если ты уйдёшь — он будет ругаться. А ругаться с Громовым — это всё равно что вызвать грозу в солнечный день.
Алиса устало закатила глаза, не то улыбнувшись, не то сморщившись от боли:
— Ладно, дождусь. Только дайте мне переодеться.
Сев на край кровати, она осторожно натянула джинсы, поморщившись — тело отзывалось тупой, но всё ещё живой болью, будто по нему прошлись катком. Потом, через силу, накинула свободную футболку, стараясь не смотреть на синяк под рёбрами.
Дверь распахнулась резко, со звуком, будто кто-то пытался вынести её вместе с петлями. Алиса вздрогнула и подняла голову.
На пороге стоял Матвей.
Он казался… другим. Взъерошенные волосы, под глазами тёмные круги, взгляд острый, напряжённый. Он был встревожен. По-настоящему. На секунду замер, переводя дыхание, и только потом шагнул внутрь палаты, взглядом оценивая состояние Алисы.