В родной деревне сена, зерна и прочей сельхозвалюты, что несли травнице за лечение, хватало и ей, и Дедалу с семьей. Охотник не отказывался от продуктов, производя частичную мясо-молочную конвертацию. Покупать у деревенских за деньги он не желал. Покупал на ярмарке запас хлеба на чёрный день, но и без того на двоих вполне хватало. Ещё и бабку со своего огорода подкармливал. Лизка так и жила рабыней у знахарки. Позлобствовав в вволю, та действительно принялась девку учить. Дедал только посмеивался, но следил за учением жёстко хоть и не мешал жене подкармливать дитятко.
Дедал. Примерно 2983 год от явления Богини
Через два года Лизка от непосильного труда и прочих мерзостей рабского существования начала округляться и набирать красоту и предаваться девичьим томлениям. Несколько раз тишком убегала на деревенские посиделки, пока не сцепилась из-за очередного прыщавого кавалера с двоюродными сестрицами. Разобиженные девки мигом нажаловались на наглую рабыню мамке, а та с утреца высказала ненавистной сношеннице всё, что думала об их непутёвой семейке. Мамаша ринулась вырывать волосья старой карге, но ни старой, ни малой в усадьбе не оказалось. К ужину, когда они вернулись из леса, накал страстей поутих и обошлось без рукоприкладства.
Заперев за мамашей калитку, бабка постояла что-то прикидывая, потом повернулась к понурой девке:
— Шагай на конюшню, животное.
Та молча повернулась и побрела развязывая на ходу платье. Обычно старуха звала её по имени но наказывая звала только так. В конюшне, в которой давным давно кроме старой клячи жили две коровы, десяток овец, а в самом углу хрюкали два подсвинка, было уже темно и вошедшая травница далеко не сразу рассмотрела притулившуюся в углу голую девку. Слёзы не разжалобили, скорее рассердили ещё сильнее. Бабка с каким-то остервенением и руку совсем не сдерживала. Уже после пятого удара в голове все плыло и мешалось, а вскоре темнота конюшни и вовсе сменилась полной тьмой…
Очнулась уже поздним утром. Спина, ноги, задница саднили и взрывались болью от каждого неловкого движения. Попыталась подняться и услышала звон… Так и просидела на цепи седмицу, пока истерзанное тело оживало. Обихаживала скотину. Из конюшни выходила только на цепи и под надзором за водой и варевом для скота да выволакивала на волокуше из старой облезлой шкуры навоз до компостной ямы. Старуха не обращала на рабыню внимания, лишь пнула, когда та сразу после порки попыталась заговорить.
А потом Лиза увидела только что вернувшегося с охоты отца…
— Ну что? Понравилось в хлеву жить, да из общего с подсвинками корыта жрать? — помолчал. Не дождавшись иного, кроме отчаянного мотания головой, ответа понимающе хмыкнул:
— Можешь говорить как человек, животное. И рожу подними. Глаза твои бесстыжие видеть хочу.
Стоящая на коленях Лиза несмело подняла лицо:
— Я всё поняла… — запнулась, помедлила и решительно закончила, — отец.
— Хм. Так таки всё и всего-то за седмицу?!
— Да, отец, — второй раз почти забытое слово далось легче.
— Ладно. Через два часа вернусь, чтоб конюшня блестела. И сама до скрипа вымойся.
— Спасибо, отец.
— Рано благодаришь. Вот когда я тебе шкуру плетью до мяса спущу, чтоб навсегда запомнила то, что сейчас поняла, тогда и спасибкать будешь.
После первой в своей жизни порки плетью девка отходила более седмицы. Могла бы и раньше оправиться, но злобная бабка через день мучила её едкими мазями, от который путались мысли и нещадно пекло не только спину, но и всё тело…
В очередное утро вынырнула из ставшего привычным полусна-полубезпамятства от того, что травница безжалостно мяла и щипала спину. Сквозь сонную пелену расслышала насмешливый голос Дедала.