– Вот, пожалуйте принять, дорогие гости! Первой выгонки напиточек, почитай – сливки!
Хвак с любопытством принял чарку в толстые пальцы и едва не выронил – запотевшая от холода, скользкая.
– Послушай, милый Хвак! Что-то мне тревожно… Я ведь такая трусиха, а «гнев богини» крепок! Может, откажемся? Мне и денег не жалко. Есть ведь имперское, и шипучего еще осталось… на глоточек…
Но Хвак уже все решил про себя: он еще в деревне слышал рассказы про волшебные свойства подобного напитка, хотя самому и не доводилось пробовать, он своими глазами видел, здесь, в этом же трактире, да и ранее доводилось – как люди заказывали особой крепости напитки и выпивали их, охая, крякая, хохоча и кашляя. Падать – падали, и под стол, и с лошади, а умереть – никто вроде не помер.
Сильный полузнакомый запах щекотнул ноздри, захотелось чихнуть. Чарка была гораздо меньше кубка, а паче того – кружки, поэтому Хвак опорожнил ее в два умеренных глотка. Первое впечатление – словно горящую пчелу проглотил: ужалило в язык, в небо и разлилось огнем в горло и ниже…
– Выдохни, выдохни же!..
– Чего? – Хвак не сразу понял, что от него хотела Вишенка, переспросил и, тем самым, выдохнул из себя пары напиточного волшебства. Сразу же стало легче дышать, а в голову и в сердце двумя мощными, но ласковыми потоками ударило тепло. Похожее на то, какое идет от еды и вина, только ярче, мощнее…
– Это… Вкусно!
Вишенка изумленно захлопала в ладоши:
– Ужас! Восхитительно! Ты… правда никогда не пробовал сего напитка?
– Я? Не-е… Грибок! Ну-ка, еще такую же чарку! Чего смотришь? А… держи полумедяк!
Вторая чарка вошла в желудок еще быстрее первой, разве что во рту жжения поубавилось… Выпил – выдохнул. Зато веселья и радости прихлынуло – большущей волной! Ух, хорошо! И до этого все было замечательно, а теперь Хвак твердо понимал, что трактир сей – самое лучшее место на свете, именно что рай земной, как правильно сказал этот… как его…
– Ешь, пей, Вишенка, а я того… сейчас на двор схожу и вернусь, я быстро.
Звезды высыпали на небо яркими сочными гроздьями, остро пахло из тьмы ящерным навозом и свежей зеленью листвы и трав, ночь ласково колыхалась вокруг трактирного двора, а вместе с нею луна и звезды.
– Жить, – подумал Хвак, – жить и дышать, и улыбаться, как вот эта луна… Зная, что тебе рады, что тебя ждут в плясках и за накрытым столом… И крыша над головой, и огонь в очаге, и музыка играет… Вот что такое счастье!..
Трактирный зал встретил вернувшегося Хвака музыкой, пьяными криками, чадом подгоревшего мяса – но и это все было в радость, отнюдь не в досаду… Что там такое?..
Хвак от входной двери уже рассмотрел, что возле их с Вишенкой стола творится какое-то неладное действо: здоровенный рыжебородый ратник схватил за шиворот Вишенку и орет на нее… А она… вроде как на него… Это она так визжит… Неужели у Вишенки может быть такой резкий голос… Как он посмел!
– Чего надо, а? Ну-ка, отпустил девушку!
Верзила оборотил в сторону подошедшего Хвака рыжую бородищу – бороде пришлось чуточку задраться, ибо Хвак был ростом заметно выше ратника – и заорал теперь уже на него, на Хвака:
– А ты-то кто такой, в чужие дела соваться? Сало некопченое, тургунья куча! Ну-ка, брысь отсюда!
Верзила потянулся правой рукой к Хваковой рубашке… а может, к горлу… Но стоять вполоборота ему показалось неудобно и он развернулся к Хваку грудью в грудь. Ратник для своего удобства даже шуйцу расцепил, выпустил из нее кружева Вишенкиного воротника… Глаза у ратника большие, круглые, кровью налитые, сам он тоже весь из себя крупный, гладкий, по макушку налит молодостью и силой… На быка похож! Да, Хваку он почему-то показался похожим на пахотного быка, у него в прежней жизни был такой, тоже с норовом, тоже окраса рыжего… Хвак не долго думая сжал руку в кулак – и вполсилы – сверху вниз, ратнику между рог… То есть, конечно, рогов у того не было, но повел он себя точь-в-точь как усмиряемый бык на пашне: головой мотнул и лег без памяти рылом в землю. Здесь тоже пол земляной, только вместо травы истоптанными камышинами устлан… Набежали еще двое с кинжалами в руках – видать, собутыльники поверженного ратника; у них свирепость в глазах кипит, а Хваку почему-то смешно до икоты и совсем-совсем не яростно: он просто выставил вперед руки, а руки-то длинные, а эти двое своими мордами на кулаки и наскочили, и туда же упали, на землю, в камышовый сор. Единственное плохо показалось Хваку – очень уж пронзительное верещание у Вишенки, лицо и наряды у нее куда как более красивы… Посмотрел Хвак на ратника лежачего, а у того изо рта язык высунулся, розовый, весь в слюнях – ну точно рыжий бык, Хвак даже имя его вспомнил: Бодай! Как захохочет Хвак во всю грудь, руки сами взмахнулись… Тут как раз любопытные подошли, ссорою развлечься, полюбоваться не вмешиваясь – одному совершенно случайно оплеуха от Хвака досталась – тоже уже лежит! И главное дело – он ведь ничего такого не хотел, просто покачнулся смеясь, равновесие потерял, а рука-то слепая, не видит, куда машет…