– Сей прямоугольный горб на каменном полу, повелитель, нечто вроде алтаря, а на алтаре секира, а на секиру камешек положен, для вящей сохранности. Ну, ты у нас, разумеется, самостоятельный мужчина, своими руками справишься. Я правильно тебя понимаю?
Хвак, хотя и почуял в словах Джоги какую-то подковырку, но одергивать его не стал, просто кивнул. Руки и ноги аж трясутся от великого любопытства… а может и от жадности… или от страха, что покусился на божественное, или от всего вместе… Но и здоровенный же булыга! Как бы не пришлось магию Джоги на помощь звать!
Рубаха в плечах и на спине затрещала от Хваковых потугов, а вслед за рубахой портки на заднице… Упереться бы покрепче, чтобы ноги по полу не скользили… В спине словно что-то хрустнуло, однако выдержала спина, а вот огромный камень, чуть ли не с Хвака ростом, поддался: завизжал, заскрипел – и вдруг опрокинулся с брюха на бок, свалился с низенького, в ладонь высотою, алтаря! А поскольку был округлен со всех сторон, без острых выступов и плоских проплешин, он еще и дальше покатился, пока не ударился булыжным лбом в одну из стен! Стена дрогнула.
Хвак заранее прищурился, чтобы защитить глаза от сияния, но оно, будучи уже освобожденным от каменной преграды, показалось на удивление мягким, спокойным.
Свет струился от лезвия секиры, мешая увидеть его истинный окрас и узор – то ли синева, то ли серебром отливает… А рукоять секиры – тоже не понять, из чего сделана, в три поперечных кольца покрыта самоцветами: два кольца – возле навершия, с обеих сторон отделяют на рукояти «цапку», место для хвата руки, а третье – ближе к железку, непонятно зачем, наверное, для красоты.
– И для красоты, повелитель, и еще там рубинами выложены руны, обозначающие… ну… это…
– Чего?
– Чего-чего… Имя, повелитель. Имя того… кто сотворил сию штуковину.
– А, Варамана.
– Да, повелитель, да! Именно его! Ты еще крикни погромче.
– Кто кричит-то? Ты и орешь, да еще моим голосом пытаешься. Ну, что, брать?
– Как сам знаешь, повелитель, я тут ни при чем. Мое дело маленькое: мне приказали – я ответил. Мне велели – я повёл. А сам я не причастен, нет.
– Причастен, Джога, еще как причастен! Теперь мы с тобою заодно и ты должен это помнить. А она меня не убьет? Я рукой возьмусь, а она как… стукнет! Или переколдуется во что-нибудь, или меня превратит?
– Силы в ней очень много налито, повелитель, и сила та – прочнейшая, все время будет наружу течь, но за тысячу тысяч лет вся не выльется, ибо вновь пополняется при помощи магии из окружающей природы. Но это все, что я о ней знаю. Возьмись – и ты ощутишь дальнейшее. Я, во всяком случае, точно увижу и пойму… прежде чем вернуться… к ним…
– Угу! Ловко придумал! Меня убьют, а он вернется! А сам не можешь? Ну… то есть – не моею рукой, а сутью ухватиться?
– Не могу, повелитель. Твоею десницей – запросто, или, там, шуйцей, мне без разницы. Мне она тоже внушает… повелитель… нечто вроде почтительного страха. Сам решай, повелитель, и сам решайся.
У Хвака даже голова закружилась – так остро ощутил он в этот миг сладость окружающего мира и ужас предстоящего с ним расставания… Кажется – чего проще: развернись и уйди! И всё! Деньги есть, Джога заклинаниям выучит, силы в руках и ногах полно – живи, Хвак и радуйся жизни! Зачем дальше-то подвергать себя неизбежному ради неведомого? Но Хвак хорошо понимал, что уже поздно, он в силках собственного любопытства, ему уже не справиться с искушением, что вот он уже наклонился над секирою…
– Была не была!
Руку обожгло стремительно и сладко, от кончиков пальцев и до самого плеча… и дальше в самое сердце! И вовсе не страшно! И не больно! И счастье! И секира что-то такое ему сказала!
– Ты мой.
Хвак хотел было кивнуть, весь в божественном восторге обладания, но вдруг нашел в себе удаль помотать головой и даже хрюкнул от стыда за собственное упрямство.