Пришлось выйти на воздух, блеклый, осенний. Мицкевич, нелепо подавшийся назад, словно пятясь от кого-то, стоял напротив собора, тут же стояли и пролетки. В конце концов Януш решил поехать на Сальватор в пролетке. Потом он об этом пожалел, так как замерз, и обошлось это дорого, и Краков с этого шлепающего по грязи ненастным осенним утром драндулета показался ему на редкость тоскливым. Висла плыла тут же, сразу за домиком тети Марты, и тоже была желтая, разлившаяся, беспокойная и некрасивая, совсем не та, какой она запомнилась ему пять лет назад.
Уже позвонив, он сообразил, что не знает, о чем говорить с тетей Мартой, и что вообще не знает, зачем сюда приехал. Открыла ему прислуга, высокая и солидная, впустила, пригласила его в «гостиную», и вновь он смотрел на пианино, на фотографии и на белозор в рамках на стенах. Желтый отблеск Вислы, струящейся за окнами, играл на белых стенах. Ждать пришлось довольно долго.
Наконец появилась тетя Марта. Точно такая же, высокая, с красивыми чертами лица, с лиловой бархоткой на шее, только на этот раз ему нечего было ей сказать. И только сейчас он понял, что тетка достаточно умна, чтобы не выразить удивления, и достаточно добра, чтобы не задать ему ни одного ненужного вопроса. Визит этот выглядел естественным и обычным. Разговор шел о погоде, о том, как неприятно осенью в Кракове и как далеко до города от улицы Гонтины.
Януш сидел на диванчике, слегка наклонив голову, словно приглядываясь к узорам на обивке, и обстоятельно, ровным голосом откликался на все повороты разговора, которым управляла тетка. Только в какой-то момент, пожалуй, уже после получасового разговора, тетка, встрепенувшись всем одеянием и льняными локончиками на голове, пересела к нему на диван и положила руку на его ладонь. Януш вздрогнул и взглянул на нее с испугом, почти с возмущением, словно та допустила крайнюю бестактность.
— Может быть, ты хочешь иметь фотографию Зоси? — спросила она.
— Нет, благодарю вас, — ответил Януш, точно избавляясь от кошмара.
И тут же собрался уходить.
— Может, посидишь еще немного? — спросила тетя Марта, вновь перебравшись на креслице поодаль.
Януш покачал головой.
— Нет, мне пора. И так нигде не могу найти ее следов.
На этот раз испугалась тетка. Она даже прикусила губу. Януш понял, что сказал что-то страшно неуместное, и решил как-то исправить положение.
— Прошу прощения, — неожиданно сказал он.
Оба встали, и Януш поцеловал тетке руку, стараясь не смотреть на нее. От старания избежать ее взгляда он сделался неловким и дважды наткнулся на кресла. Наконец Януш дошел до двери и взялся за косяк, словно стараясь сохранить равновесие. Тетка все еще смотрела на него с каким-то испугом. И он чувствовал: она как будто подозревает, что он пьян.
— Да, что бишь я еще хотел у вас спросить… — произнес Януш как-то даже грубовато. Но, разумеется, так и не задал того вопроса, о котором думал в дороге. С минуту они стояли друг против друга, не говоря ни слова. Тетка нервным движением поглаживала бархат своего лилового ошейника. Видно было, что она со страхом ожидает, что скажет Януш. Но Януш проглотил слюну и как-то глухо произнес:
— Как вы думаете, можно зайти к этим Вагнерам?
Тетя Марта облегченно вздохнула:
— Разумеется. Мадам Вагнер очень благожелательная женщина.
Мадам Вагнер действительно была очень благожелательной, но не очень умной женщиной. Поэтому она страшно удивилась визиту Януша и принялась задавать ненужные вопросы. Януш отвечал на них с полным самообладанием. Дело в том, что профессорская квартира показалась ему совсем не такой, как в прошлый раз, вовсе не такой темной и запыленной. Не сразу он понял, что в передней сняты те коричневые бархатные занавеси, что теперь она пуста и побелена; вдоль стен стояли узкие полки, заставленные иностранными книгами. И только тут сообразил, что не был в этой квартире дальше передней и потому огромный профессорский кабинет с дубовыми шкафами до самого потолка показался ему незнакомой, но вполне приличной комнатой. Мадам Вагнер расспрашивала его о разных подробностях смерти Зоей, и он — вот странно! — с удивительной легкостью рассказывал этой абсолютно чужой ему особе то, чего бы не рассказал никому из близких; более того, это даже доставляло ему удовольствие. Наконец-то он мог выговориться — и даже стал рассказывать о смерти ребенка, хотя об этом профессорша его и не спрашивала. И как раз во время этого разговора он понял, что ничто, кроме этих подробностей, его сейчас не интересует, что все его мысли крутятся только вокруг этих подробностей: как Зося выглядела, какая она была тяжелая, когда он укладывал ее в гроб, как в полубессознательном состоянии стягивала с рук кольца и отдавала ему.
— Вот они, — и он показал мадам Вагнер эти кольца, так как всегда носил их в кармане жилета, — в одном пять брильянтов, а в другом пять рубинов и пять брильянтов…
Мадам Вагнер удивленно взглянула на него, и он догадался, что она подумала, будто он собирается предложить ей эти кольца.
Он улыбнулся ей и сказал:
— Вы видите, как я уже того…
Он встал, попрощался и вышел. Было уже около часу. Солнце тускло пробивалось сквозь туман. Он взглянул на Вавель, — башни приняли какой-то фиолетовый оттенок, подернутые туманом, они были далекими, незнакомыми и искусственными. Как будто вырезанными из бумаги для балаганного представления.
— Вот и все, — произнес он вслух. — А что дальше?
И верно, вот он посетил уже два дома, и это ничего ему не дало. Ни на минуту не заполнило той ужасной пустоты, которую он ощущал не только вокруг себя, но и в себе. Медленно, шлепая по грязи, точно старик, он пошел в сторону Рынка, надеясь кого-нибудь встретить на линии АБ.
«В Кракове ведь достаточно постоять пять минут на линии АБ, чтобы встретить всех, кого хочешь и не хочешь встретить из жителей этого города. — Януш встал возле магазина Фишера, глядя на Сукенющы, на башню ратуши и на Мариацкую башню. — В том доме жил Гете, — вздохнул он, — только давно, в начале жизни, когда он был еще далек от создания второй части «Фауста».
«Вместо того чтобы ехать в Краков, — подумал Януш, — надо было пойти в Варшаве к Эдгару, он бы мне помог».
Конечно, он знал, что Эдгар бы ему не помог, что поможет только время. Но ведь надо же как-то это время избыть, как-то просуществовать, как-то прожить. И к тому же именно в это время надо ответить самому себе на несколько вопросов, на несколько простейших вопросов. Не таких вечных, как: «Что есть вселенная? Что есть человек?» — а на простые вопросы: «Любил ли я Зосю? Почему бежал из Гейдельберга? Почему приехал тогда в Краков? Почему приехал сейчас?»
И тут он встретил знакомого, но только никак не краковчанина. Из толпы, которая в это время обычно снует, стоит, глазеет на линии АБ, вдруг вынырнул хорошо знакомый ему по Варшаве типичный продукт этой самой Варшавы — Адась Пшебия-Ленцкий.
— Что это вы, граф, стоите на углу, будто фонарный столб? — Адась чуть ли не в объятия его заключил, стиснув за плечи. — Вот это встреча, а? Ведь я же вас, граф («графа» он выкрикивал во весь голос, чтобы слышал каждый прохожий, в этом-то и была вся его варшавская природа, ибо что значит графский титул для Кракова?), я же вас целые годы не видел! Куда вы, граф, направляетесь?
Януш отделался неопределенной улыбкой.
— А я иду обедать, и притом в абсолютном одиночестве. Я ведь тут по дядиным делам, то есть по делам княгини, вашей сестры. Чудесная встреча. Идемте вместе пообедаем, а?