— И откуда вам все это известно, пан Вевюрский? — спросил Януш.
— Как же мне не знать? Не был я там, что ли? Не видел собственными глазами? И не я ли под Рыбником стрелял в этих макаронников, итальяшек, черт их возьми? Эта братия так улепетывала, что пыль столбом, а все за немцев держалась…
Вевюрский вдруг остановился, задумался и пристально посмотрел на Януша.
— Вот вы, пан граф, человек ученый. Скажите мне, почему это так? Как только мы оказываемся в трудном положении — нам никто не помогает. И Англия, и Франция, и Италия — все были против немцев, а стоило нам поднять восстание, и мы оказались одни, одни как перст…
Он снова замолчал, снова посмотрел на Януша, а потом, опустившись на стул, с такой силой ударил кулаком по столу, что в вазе затрепетали красные и зеленые перья. И во весь голос закричал:
— Почему Польша всегда одинока? Почему никто ей никогда не помогает? Потому что этим буржуям, которые здесь правят, на нас, извините…
Януш отвел глаза в сторону.
— Да, пожалуй, вы правы, — сказал он, — никому нет дела до нашей Польши.
— Не только нет дела, а каждый готов, прошу прощения, утопить в ложке воды эту нашу богом проклятую отчизну…
— Тсс, Янек, не кипятись, — вмешалась возмущенная Вевюрская.
— А у горы Святой Анны{87} что произошло? — немного успокоившись, продолжал Янек.
Вдруг он побагровел от гнева и алкоголя, вскочил, ухватил вазу с перьями и, со стуком поставив ее обратно, сказал:
— Вот так стоит гора, а с этой стороны выемка. Глубокая выемка, вот такой овраг; мы и шли от этого оврага. День — как слеза, небо, солнце… И знаете, что эти силезские дьяволы пели, как это у них: «Гора хелмская, вековечный страж земель пястовских{88}…» А немцы улепетывали. Мы уже всю гору заняли, и монастырь, и эту Кальварию, что по всей горе понастроена, и крик стоит: «Бей немца, бей…» И что же? Приказали нам отступить. И уж сколько мы потом ни дрались за ту гору, никак не могли ее вернуть… Ох, святая Анна, святая Анна!
У Януша шумело в голове, и он с пьяной грустью пожалел, что не был вместе с Янеком под горой Святой Анны. Он так и сказал Янеку.
— А что бы вы там делали? Такие, как вы, приходят на готовенькое, — откровенно сказал Янек. — Это уж наше дело было, рабочее.
Жена Янека испугалась такой откровенности.
— Ты что болтаешь, чего хамишь человеку?
— Да он ведь свой, — ответил растроганный Вевюрский и похлопал Януша по плечу. — Ему обо всем можно рассказывать.
Несмотря на действие кальвадоса, Януш немного смутился и не знал, как реагировать на эти слова Янека. Вевюрский налил еще по рюмке. Но в эту минуту в комнату решительно вошла маленькая девчушка лет восьми с двумя белокурыми косичками.
— А вот и я, — заявила она, смело посмотрев на взрослых.
— Это сестры моей… — сказала Вевюрская. — Ну, поздоровайся с дядей.
Девочка протянула Янушу руку и сделала изящный книксен.
— Как тебя зовут? — спросил Януш.
— Жермена, — ответила девочка.
— Ты что плетешь? — крикнул на нее Вевюрский. — ядя тебя зовут. Придумала себе какую-то Жермену. Ведь и в школу ходит польскую…
— В польскую? — спросил Януш.
— Да, в польскую. Тут одна художница открыла частную школу. Она о наших детях заботятся, денежки дает… Как ее фамилия, Яна, не помнишь?
— Тарло ее фамилия, — ответила за тетку «Жермена». — Я точно знаю, она к нам иногда приходит.
— Ага, — подтвердил Янек, — верно, Тарло, Ариадна Тарло. Сначала Януш не обратил внимания на эту фамилию. Потом вдруг опомнился:
— Тарло? Ариадна? Художница?
— Ну да, — ответил Вевюрский, усаживая Ядю к себе на колени. — Ты поешь чего-нибудь. Она нам как родная дочка, сестра-то у Яны умерла…
Януш сидел, как пригвожденный к стулу.
— Ариадна Тарло? Польские дети? Что это значит?
— Она, знаете, художница, из тех, что платья рисуют, — сказала Вевюрская. — Должно, большие деньги зарабатывает.
Януш протрезвел и начал прощаться. Но Вевюрские не скоро отпустили его и так накормили и напоили, что он чуть живой добрался до гостиницы и замертво рухнул в постель.