Спыхала отвез Марию на виа делла Либерта, в особняк графов Казерта. Она исчезла за стеной из песчаника, словно за портьерой. Заспанный мальчишка, черный как ночь, взял вещи княгини, с любопытством поглядывая на господина, который остался в автомобиле и, казалось, равнодушно дремал, откинувшись на спинку сиденья. Несмотря на то, что сезон на Сицилии кончался в апреле, Спыхала не мог раздобыть номера ни в одном из больших отелей для иностранцев. Пришлось остановиться в гостинице «для здешних», огромной и мрачной, помещавшейся в многоэтажном доме на Корсо Умберто. Очевидно, одновременно с пароходом пришел и поезд, так как в гостинице возле стойки портье стояла длинная очередь торговцев, купцов и коммивояжеров, которыми всегда кишат третьесортные итальянские гостиницы. Портье быстро записывал фамилии приезжих и выдавал им ключи, некоторых узнавал сразу и сердечно их приветствовал. Когда подошла очередь Спыхалы, портье долго рассматривал огромный бланк его дипломатического паспорта. Потом молча вернул документ и взглянул на Казимежа с оттенком презрения: «Что же это за дипломат, если останавливается в таком отеле?»
Казимеж пробрался в свою комнатку на пятом этаже, с окном, выходящим на темный двор. Жалюзи по здешнему обычаю были опущены. Он разделся и лег на узкую, неудобную кровать. На этот раз он уснул быстро и спал очень крепко. Разбудил его стук в дверь. Вошел мальчишка-коридорный и подал конверт из плотной бумаги с оттиснутыми на ней бурбонскими лилиями. Мария писала:
Приезжайте немедленно, надо поговорить о важных вещах. Вас искали все утро по всем гостиницам Палермо. Автомобиль моей золовки ждет вас у отеля.
Мария.
Однако пока он оделся и побрился, прошло немало времени. Спыхала взглянул на часы: было уже три, он опоздал к обеду, а чувствовал, что голоден.
Автомобиль подвез его к массивному, песочного цвета дворцу, стоявшему немного поодаль от обрамленной пальмами виа делла Либерта. Сад перед дворцом пестрел яркими цветами, но само здание с опущенными зелеными жалюзи на всех окнах производило впечатление вымершего. Спыхала позвонил. Открыл ему великолепный лакей, в ливрее, украшенной пуговицами с бурбонскими лилиями. Уже в холле он почувствовал атмосферу официальности и чопорности, которая обычно царит во всех, даже обитаемых итальянских дворцах. Мраморный пол, мраморные ступени дышали холодом, свет из затененных окон не проникал сюда. Огромные черные картины висели на стенах вдоль лестницы. Фигуры, изображенные на них, нагие или одетые, поблекли от времени.
Лакей провел Спыхалу через анфиладу комнат, где было очень мало мебели и ковров, в небольшую гостиную. Это была угловая комнатка, будуар княгини Анны, застланный шкурами белых медведей, обставленный приятной для глаза мебелью. На стенах висели портреты детей семьи Билинских. На письменном столике в углу Спыхала не без удовольствия увидал большую фотографию Алека в рамке красного дерева с золоченой княжеской короной. Слуга попросил его подождать.
В огромной вазе посреди стола из пестрого мрамора стояли пунцовые розы. Жалюзи были здесь все-таки подняты до половины, и сноп яркого света падал прямо на цветы. В комнате царил сильный, своеобразный запах темных роз.
Мария заставила себя ждать. Она вошла в белом пеньюаре крайне взволнованная и порывисто схватила Казимежа за руки.
Они уселись в маленькие кресла, как можно дальше от цветов, которые пахли слишком резко.
Билинская торопливо и довольно беспорядочно принялась рассказывать Спыхале историю смерти княгини Анны.
— Знаешь, Кази… Тут что-то кроется. Что-то таинственное, о чем мне умышленно не рассказывают или чего сами не знают…
— Кто сейчас в Палермо? — спросил Спыхала. — Кто тут есть?
— Графиня Казерта, двое ее сыновей и мадемуазель Потелиос. Граф уехал в Бельгию.
— А тело княгини?
— Тело княгини, забальзамированное, лежит в подземелье у капуцинов. Все приготовлено для погребения на родине.
— Но почему же тебе не сообщили о смерти?
— В самом деле, почему? Это совершенно непонятно. Тем более что, как говорил мне Станислав, старший сын Розы, мама очень хотела видеть меня перед смертью…