Януш улыбнулся своим мыслям. Заметив это, Янек ответил ему улыбкой, и Мышинский почувствовал вдруг прилив симпатии к этому рабочему парню.
— Чему вы смеетесь? — спросил он.
— Рад, что вижу вас, дорогой… — сказал Вевюрский.
— Правда? — Януш был благодарен ему за простодушный ответ.
Напирающая толпа разделила их, в вагоне сделалось тесно. Никто, однако, не терял хорошего расположения духа. Так они доехали до Порт де Лила и вышли вместе со всеми. Вевюрский прочел адрес, который был у него записан на клочке бумаги.
— О, видимо, далеко, — сказал он, — у самого собора.
Это был рабочий район, но отнюдь не из романов Золя. Януш видывал возле Порт де Версаль или Клиньянкур такие кварталы, серые и зловещие, с суетливыми поблекшими обитателями. Тут все выглядело иначе: небольшие домики стояли на некотором расстоянии друг от друга, встречалась даже зелень, цветы, чего в тех кварталах и в помине не было.
Они отыскали, как было указано в адресе, невысокое белое здание и вошли в квартиру на первом этаже. Их встретила молодая очаровательная девушка лет двадцати в белом фартуке и темном платье.
— Я специально осталась дома, чтобы продавать билеты на это представление, — сказала она. — Это будет чудесно…
— Но сюда, наверно, мало кто приходит? — спросил Януш. — Слишком уж далеко ехать за билетами.
— О, что вы, билеты уже почти раскуплены, и все больше нашими. Понимаете, всем страшно интересно: Ромен Роллан!
Имя это она произнесла таким тоном, каким ксендз провозглашает имя святого.
— Видите ли, я иностранец, — сказал Януш, — и мне бы хотелось знать: популярен ли у вас Ромен Роллан?
— Популярен? — повторила девушка с наигранным удивлением. — Мы просто любим Ромена Роллана, по крайней мере, что касается нас, французских рабочих.
— А почему? — спросил еще Мышинский, удивляясь собственной навязчивости.
— Ну, потому, что он против капиталистов… и против войны. А война — это самое страшное зло, какое только есть на свете! — убежденно воскликнула девушка.
— А если рабочие начнут войну против капиталистов? — снова спросил Януш, украдкой взглянув на Вевюрского.
— Война — это наихудшее зло, какое только есть на свете.
Януш заплатил за билеты, с удивлением обнаружив, что стоят они довольно дорого. Как рабочие могут позволить себе такие расходы? Но удивление его достигло вершины на другой день — на спектакле. Ему было мучительно стыдно перед Янеком, который сидел рядом и без конца задавал вопросы. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Даже Януш с трудом разбирался в громоздкой символике пьесы Ромена Роллана, вдобавок поставленной еще с исключительной «изобретательностью». Одни актеры выступали только в виде теней на экране, других заменяли куклы, а третьи появлялись перед публикой и играли «взаправду». Зрители, разумеется, ничего не понимали, но принимали спектакль по-разному. Первые ряды партера и ложи великолепного современного зала, где давалось представление, заполняла публика, которая легко могла приобрести весьма дорогие билеты. Это были парижские снобы, дамы, блистающие брильянтами и мехами, как на большом спектакле в опере. На ярусах же и в задних рядах теснились обитатели предместий, соседи мадемуазель Андре, которая продавала им билеты. Януш полагал, что купил слишком дорогие билеты, поскольку сидел с Вевюрским в самом центре, среди «родственников», как он шутя подумал про себя. Яне Вевюрской спектакль даже понравился. Особенно забавляло ее, что куклы говорили человеческими голосами и что на большом белом экране, который украшала сломанная колонна из серебряной бумаги, появляются говорящие тени. Но сам Вевюрский был возмущен.
— Дорогой мой, — сказал он Янушу во время действия и к тому же довольно громко, — что они тут нам показывают? На что это похоже?
Януш украдкой поглядывал на других рабочих и на их спутниц. Они сидели, внимательно глядя на сцену, но лица их выражали удивление и глубокое разочарование. Они пришли сюда ради Ромена Роллана, своего любимого писателя. Им чудилось, что где-то там, наверху, есть человек, который борется пером за их дело, они верили, что Ромен Роллан борется. А теперь они увидели пустоту. «Лилюли» оказалась иллюзией, и им не оставалось ничего другого, как бороться самим. Писать же они не умели. Янек Вевюрский то и дело хватал Януша за колено и повторял растерянно:
— Ну и что? Ну и что? Что это значит? Зачем они нам это показывают? А? Вы это понимаете?
Януш понимал, что все было сплошным недоразумением — пьеса, ее постановка, вся эта работа известного режиссера-коммуниста, который, вероятно, рассчитывал поразить еще одну разновидность снобов. В зале царила гробовая тишина. Януш с трудом улавливал наивную, но вместе с тем туманную символику поэмы и кусал губы от стыда за писателя, актеров и за рабочих, которые должны были принимать на веру подобные вещи.