Они остановились под фонарями, любуясь сонными водами Сены, струившейся у их ног. Берег был тих и пустынен, только в стороне выставки вспыхивали огни и слышался шум. Огромные светящиеся фонтаны полыхали возле моста Александра III. Время от времени в воздух взлетали разноцветные ракеты.
Американский писатель был в прекрасном расположении духа и говорил без умолку. Его голос сливался в ушах Януша с плеском Сены. Они уселись друг против друга и курили сигарету за сигаретой. Януш разглядывал большой продолговатый фонарь, висевший над головой Уэя. На светящемся бирюзовом фоне летела куда-то вереница журавлей.
— Какая это удивительная страна, — говорил между тем американец, — каждый чувствует себя здесь как дома. Ведь верно? — Гленн Уэй требовал, чтобы собеседник соглашался с любым его тезисом, хотя Януш в ту минуту не стал бы возражать, даже если бы американец заявил, что небо зеленое. — А почему? Как они сделали этот город таким великолепным? Или, например, этот прием — можно ли представить себе что-либо более необыкновенное? Верно? Нет, эта Франция действительно чудесна, — добавил он немного погодя.
— Чудесна, — согласился Януш. — А как же Нью-Йорк?
— Ну, Нью-Йорк! Нью-Йорк — это совсем другое дело, — сказал Гленн Уэй, словно бы вдруг трезвея. Он широко открыл глаза и забавно прищурился.
Януш машинально взглянул на Сену. Воды ее были темны и безмятежно спокойны. На той стороне сквозь листву прибрежных деревьев мерцали низкие газовые фонари. Подошла Ганя Эванс. На ней было светлое простое платье и пелерина из горностая. Януш не заметил, как она спровадила куда-то Уэя. Они остались вдвоем, стоя над рекой и глядя в темно-зеленую воду.
— Ну и как? — сказала Ганя по-польски. — Тебе не грустно?
— Грустно, — сказал Януш и повернулся к ней. Она показалась ему более стройной, чем всегда, в своей белой пелерине. Он не успел рассмотреть ее глаза, хотя очень бы хотел: глаза были ясные, а в левом горело несколько золотых искорок, словно забытые крошки янтаря. Ганя завладела им, и он стал целовать ее губы, ничего не видя вокруг. Она благоухала цветами померанца.
— Как улицы Палермо, — сказала Ганя своим глубоким голосом, так что «Палермо» прозвучало низко-низко. Януш не знал Палермо, помнил только, что туда поехала его сестра за наследством. Януш ничего не знал, кроме ощущения грусти от того, что все складывалось не так, как хотелось. Впрочем, как все должно было сложиться, он тоже не знал. Он рассказал Гане о представлении «Лилюли» и о том, как это было ужасно. Ганя рассмеялась.
— Хорошенькую пьесу выбрали для рабочих! И вообще этот Ромен Роллан…
— Но ведь ты же ничего не знаешь о Ромене Роллане, — сказал Януш. — ты же не читала его, тебе было некогда.
— Разумеется, не читала, но я знаю.
— Как это у тебя получается? Откуда ты все знаешь? — вдруг спросил Януш и теперь заглянул ей в глаза с золотыми искорками.
Ганя удивленно посмотрела на него и приложила палец к губам.
— Ты неприлично ведешь себя, — сказала она.
— Как у тебя получается? Ведь все знают, откуда ты родом.
— Никто ничего не знает. Я родом из Польши, этого достаточно. Для них Польша — это страна цыган, медведей, черной икры, снега и бог знает чего еще. Если ты из Польши, то это настолько скверно, что больше уже ни о чем не спрашивают. Польская княжна или дочь дворника — это уже безразлично.
— Ты должна дьявольски следить за собой!
— Теперь уже нет. Став обладательницей нескольких миллионов, делаешься уже только необыкновенной. Впрочем, я не собираюсь возвращаться в Америку…
В эту минуту появилась Ариадна. Она подошла какая-то раздраженная, резкая, нарочито откровенная и без малейшей искусственности.
— Представьте себе, — сказала она по-русски, — этот Виктор пригласил Неволина. Как мне быть? Пожалуй, надо уйти домой. Правда, миссис Эванс? Это же невозможно!