Было ясно, что Ариадна влюблена в этого офицера. И прием был устроен только для того, чтобы показать Неволину (Валерьян-Валя звали его), что и они, Тарло, могут блеснуть знакомствами. Эльжбета — европейская знаменитость, Януш — чистокровный граф, были украшением общества. Ариадна старалась лишний раз обратиться к Янушу, чтобы сказать ему «граф», а Янушу казалось, что в этих частых обращениях к нему кроется какой-то тайный смысл, что-то теплое, хорошее, и он улыбался Ариадне растерянной, беззащитной улыбкой.
Вначале беседа шла вяло, все были очень молоды и еще мало вращались в обществе, чтобы чувствовать себя непринужденно. Поэтому Эльжбете и Эдгару пришлось взять инициативу в свои руки. Эльжбета говорила с Неволиным по-французски, рассказывала ему о большом свете, слушала его суждения о петербургской опере. Эдгар разговаривал с Володей.
Володя был выше сестры; в его несколько восточном обаянии, в таких же, как у Ариадны, глазах с поволокой, чувствовалась какая-то скрытность. Улыбка Володи служила ему как бы самозащитой, если собеседник оказывался слишком словоохотливым. Он слушал, что говорил ему Эдгар, и время от времени сосредоточенное спокойствие его лица нарушалось острым взглядом, который он бросал на Неволина; молодой офицер, вежливо склонившись, слушал Эльжуню, и на его губах застыла деланная улыбка. Видно было, что он ведет какую-то игру в отношениях и с Ариадной и с Володей. Это вносило в беседу и в общее настроение некоторый холодок.
Званый «чай» был чем-то средним между ужином и полдником; обилие простой и рядом изысканной еды, много чая, наконец, бутылки старого вина, принесенные Володей из погреба. После вина все почувствовали себя свободнее и беседа потекла непринужденно. Ариадна по просьбе Неволина и к явному неудовольствию Володи согласилась читать стихи.
Вечер снова выдался душный, и в тесных комнатах, заставленных мебелью, нечем было дышать. Эльжуня в черном простом платье и Оля в своем «единственном» были воплощением простоты рядом с Ариадной. В свете пятисвечного канделябра она стояла на фоне портьеры, словно восковая кукла, и, нараспев стеная, декламировала:
Несмотря на всю искусственность Ариадны, несмотря на безжизненность ее интонации и деревянный голос, Янушу виделось в ней явление совсем иного мира, непохожего на его скучный, холодный отчий дом со старым чудаком, который мог бы тотчас же, без всяких колебаний, высмеять и куклоподобную Ариадну, и содержание стихов, и их непонятность и «амузыкальность». Ариадна была настолько непохожей на все, чем он жил до сих пор, что у Януша захватывало дух от взгляда ее огромных черных глаз. К тому же Януш никогда не пил вина, и сейчас, после нескольких рюмок, его переполняла божественная, невыразимая радость: он радовался всему на свете — морю, Одессе и в особенности только что завязавшейся дружбе с Эдгаром. Он поминутно прерывал Эдгара, сидевшего между Эльжуней и Володей, и повторял:
— Знаешь, Эдгар, встретить такого человека, как ты… Ты необыкновенный человек… ты удивительный человек.
Эдгар отмахивался от его слов, как от мухи, но видно было, что они ему все-таки приятны. И, снова наклонившись к Неволину, говорил ему:
— Это мой новый приятель. — Эдгар показывал на Януша. — Молодой сельский поэт. Он еще не пишет стихов, но будет писать, я уверен… будет писать.
По тому, как запнулся Эдгар на последних словах, Януш догадался, что и на него подействовало вино; опьянение сказывалось на всех, и стихи Блока, которые еще и еще декламировала Ариадна, казались этому подвыпившему обществу ангельским песнопением.
Спыхала почти с испугом глядел на Олю. Непринужденная и скромная — словно вовсе не чувствовала смущения в такой необычной обстановке, она сидела, улыбаясь, как всегда, молчаливая, и в то же время радостная, удивленная, но уверенная в себе. Он снова и снова восхищался этой девушкой, которая всегда знала, как держаться, никого не стесняла и никогда не выражала неудовольствия.
«Какой уравновешенный характер! Что за счастье иметь такого человека рядом», — думал Спыхала.
Юзек, недовольный и чем-то раздраженный, смотрел на собравшихся как бы немного свысока, курил папиросу за папиросой, ходил по комнате с рюмкой в руке и прислушивался к разговорам.
Неожиданно разгорелся спор о значении искусства. Говорили главным образом Неволин и Эдгар. Спыхала продолжал наблюдать за Олей. Он видел, что разговор ей вполне понятен, но она не принимала в нем участия. Оля с интересом выслушивала аргументы той и другой стороны, и в то же время чувствовалось, что она считает бесплодными подобные споры. Эдгар был спокоен. Неволин горячился.