— Интересно, на чьи деньги он кутит? — спросил Казимеж.
Януш расценил это как месть за свое замечание о картах и махнул рукой. Взаимоотношения на Брацкой и без того осложнились: не будь там Алека и Бесядовской, Януш попросту не ходил бы туда. Но он знал, что Алек главное препятствие браку Марии и Казимежа, и считал нужным следить за его воспитанием. Впрочем, неприятности не изменили отношения Марии к сыну, она была образцовой матерью. Спыхала же все более холодно относился к мальчику. Имуществом наследника старательно занимались мать и Шушкевич, так что к своему совершеннолетию Алек должен был стать очень богатым человеком.
В 1931 году имущественные дела Спыхалы ухудшились. Весной он получил из дому какие-то тревожные сообщения о младшей сестре, да и вообще письма старшей сестры — единственного человека в семье, который переписывался с ним, — полны были недомолвок; воспользовавшись пасхальными праздниками, Спыхала отправился к ним. В «имении» родителей он не был уже десять лет, то есть с той поры, как приобрел для них этот клочок земли. К сожалению, фольварк находился довольно близко от той железнодорожной станции, где Спыхала-старший работал когда-то стрелочником. Все помнили его простым рабочим, и поэтому никто не хотел снимать перед ним шапку и называть его «пан помещик». Старику это не давало покоя.
Спыхале-старшему было уже под семьдесят. Он очень обрадовался, увидев сына у крыльца и заковылял через большую комнату, служившую у них в доме и гостиной и столовой. По этой комнате бегали дворовые собаки, а на полу валялись игрушки и какие-то кухонные принадлежности: ситечки и толкачи, которыми, как видно, забавлялись дети. К этой комнате прилегала кухня, и через вечно открытую дверь сюда доносились крики кухарок, баб и младенцев, которыми кишел дом. Вперемежку с чадом и запахом жареного сала сюда врывался и запах свежестираных простыней. Они сушились в кухне на веревках, протянутых наискосок.
Старик был ростом значительно ниже сына; маленький, седой, с круглой, коротко остриженной головой, он хватал Казимежа за плечи, тянулся на цыпочках, чтобы поцеловать его в гладко выбритые щеки, и приговаривал:
— Э, Казик, э, дай мне разглядеть тебя, каким ты стал. Варшавянин, э, чистый варшавянин! Другого слова и не подберешь.
Он отступил на шаг и оглядел с ног до головы своего «варшавянина».
Увидев седую голову отца, Казимеж расчувствовался, но тут же припомнил все порки, полученные в свое время от него.
— Где мать? — спросил он. — Как ее здоровье?
— Здорова, здорова. В погреб пошла. Пасха, э, на носу, а тут сын приезжает, ну, наши бабы уж и не знают, э, что печь и что варить. Небось всего печеного не уместить и в эту комнату.
Не снимая пальто, Казимеж уселся на стуле посреди комнаты и наблюдал за отцом. А тот носился из угла в угол, припрыгивая, как воробей. Казимеж молча улыбался.
— Ну и как же там, в Варшаве? — спрашивал отец. — Ну а Пилсудский, что он себе думает? А? Управляется с вами, смутьянами? А? И что дальше будет? Воевать будем?
— В деревне всегда считают, что война начнется не сегодня-завтра, — усмехнулся Казимеж. — Не такая простая штука война.
— Так ведь ты в министерстве сидишь, тебе виднее, а? Верно, братец мой?
Вошла мать, совершенно седая, низенькая, сморщенная и вся какая-то скрюченная, как высохшая личинка. И только большие черные глаза горели, как прежде. Отец ее был выходцем из Румынии, и даже, как поговаривали, цыганом. Впрочем, вряд ли это было правдой, в Польше всех румын и венгров зачастую называют цыганами.
Она как-то несмело подошла к сыну и поцеловала его в голову, когда он склонился к ее руке. При виде ее робости у Казимежа больно сжалось сердце. «Боится она меня», — подумал он, глядя на ее седую всклокоченную голову в черной шелковой косынке.