— Ты так растолстел, — безжалостно заметила Оля, — Что даже передвигаться не можешь. Тебе во что бы то ни стало надо похудеть.
Франтишек засеменил быстрее, но все-таки сказал:
— Не напоминай, пожалуйста, о моей тучности, все и так знают, что я толстяк.
Около пяти Голомбек уехал в направлении Острова Мазовецкого, откуда должен был свернуть в Пустые Лонки. У Геленки температура, к счастью, не поднималась. Оля с чувством облегчения устроилась в кресле в пустой гостиной и взяла в руки книжку. Это были стихи Керубина Колышко. Но читать она не стала. Стихи эти Оля знала почти наизусть, хотя книга вышла совсем недавно. Адвокат и журналист, пустой человек Керубин Колышко вдруг заговорил в них просто, по-человечески. Оля была поражена. Она посоветовала Эдгару перед его отъездом в Америку написать несколько песен на эти слова. Было у Колышко одно стихотворение, словно пастель в серебристо-черных тонах, которое Оля спела бы для себя с таким же удовольствием, с каким, пела незабываемое «Verborgenheit» или Дюпарка. Эдгар, однако, ответил, что стихи эти настолько интенсивны и так замкнуты в себе, что уже не требуют музыки.
— Совершенным стихам никакая музыка не нужна, — заметил он. Значит, и он считал эти стихи совершенными.
Случилось так, что как раз в тот момент, когда она сидела в опустевшей квартире, наслаждаясь одиночеством и перелистывая томик стихов, которые знала наизусть, вошла панна Романа и доложила о приходе Керубина Колышко. Оля недовольно поморщилась.
— В страстную пятницу? С визитом?
Пришлось принять его, хотя сейчас Оля особенно остро ощутила, насколько чужд ей этот человек. Он вошел, как всегда, стремительно, и быстро заговорил, но, увидев в руке у пани Голомбек томик своих стихов, осекся.
— Вы читаете мои стихи? — спросил он после небольшой паузы. — Стоят ли они этого?
— Разумеется, стоят, — ответила Оля, — я их очень люблю. Мне даже не нужно читать их, я знаю на память.
Керубин поцеловал ей руку.
— Я не заслужил этого, — сказал он.
А Оля вдруг почувствовала сострадание к нему. Он показался ей совсем жалким, хотя бы из-за контраста между стихами, которые он писал, и его внешним видом. Стихи были любовные, и почти все посвящены какому-то глубокому чувству. «Чувство это наверняка вымышленное, — решила Оля, — потому что за Керубином ничего такого не водится. Ведь если бы что-нибудь было, разве в Варшаве утаишь! Да и трудно представить женщину, которая могла бы ответить взаимностью на чувства, пусть даже самые бурные, этого человека, на редкость некрасивого, даже отталкивающего».
Оля задумалась над одной строфой:
Поэт уже начал выкладывать варшавские сплетни, но Оля перебила его:
— Вы и в самом деле считаете, что любви не существует?
Вопрос был довольно неожиданным, тем более что, в отличие от своей собеседницы, Керубин в эту минуту совсем не думал о стихах. Он написал их когда-то, напечатал… но сейчас мысли его были заняты совсем другим.
— Почему вы об этом спрашиваете? — удивился он.
— Я думаю о вашем стихотворении: «Любовь — это главное в жизни…» Неужели любви действительно нет?
Керубин быстро сообразил, в чем дело.
— Видите ли, я в самом деле так думаю. Человек воображает, что самое главное в мире — это любовь, идеализирует любовные переживания, превозносит что-нибудь или кого-нибудь… а в действительности он ничего такого не чувствует. Возвышенные чувства, трагедии, переживания — все это великая ложь… И оказывается, что существуют лишь обыденные вещи: брак, еда, дети, деньги и всякое такое… Помимо этого нет ничего, так почему же мы должны думать, что любовь все-таки существует?
— Потому что случается испытывать любовь, — сказала Оля, и в памяти ее всплыла фигура Марыси в весеннем свете Краковского предместья и то, как она улыбнулась одними губами, в то время как глаза оставались холодными, и тощий, вытянувшийся Алек, похожий на старика Мышинского. Все это были лишь символы, напоминавшие ей о Казимеже.
— Кто? Где? Что испытывает? — прыснул со смеху Колышко. — В жизни еще не встречал настоящей любви!
Оля подошла к открытому роялю. Взяла несколько нот — первую фразу песни Брамса, но тут же вспомнила, что, по старому поверью бабушки Калиновской, в страстную пятницу играть не полагается.
Она повернулась к Колышко.