— Теперь можешь меня поцеловать.
Глава шестая
КОНЦЕРТ В ФИЛАРМОНИИ
I
Осенью 1933 года Эльжбета Шиллер (по английскому паспорту Элизабет Рубинштейн) приехала в Варшаву и дала там несколько концертов. Самым интересным выступлением этой знаменитой, известной во всем мире певицы обещал быть симфонический концерт, назначенный на пятницу. В программе концерта были: увертюра к «Сплавщику леса»{120} Монюшко, ария Царицы Ночи{121} Моцарта, «Шехерезада» Эдгара Шиллера, брата певицы, — четыре песни для голоса и малого оркестра — и Пятая симфония Бетховена. Программа вполне доступная, интересная, певица пользовалась огромной славой, так что публики собралось очень много.
В день концерта Эльжуня, жившая в «Бристоле», не принимала никого, придерживаясь правила не разговаривать перед выступлением. Разумеется, правило это она довольно часто нарушала. Нарушила и на сей раз — стала объяснять, что подать на завтрак, затем бегло прорепетировала с Эдгаром его песни. Исполнялись они впервые, и поэтому она очень волновалась. Песни Эдгара не представляли уже для нее особой трудности, как казалось вначале, но про себя она все равно считала их «неблагодарными», убежденная в том, что они не встретят признания у широкой публики, не покорят ее, как обычно покоряли арии из «Гальки»{122}, «Манон»{123} и «Пиковой дамы». Приехала Эльжбета в этот раз без мужа, но зато с несколькими ученицами-иностранками, которые захотели побывать вместе с нею в Варшаве и присутствовать на первом исполнении песен Шиллера. Песни эти уже считались событием в музыкальном мире, хотя никто их еще не слыхал. Среди учениц была и Ганя Вольская, она же миссис Доус, которая, очевидно, решила, что достаточно ей взять у прославленной певицы десять уроков — и тут же она сама запоет, как Эльжуня.
Эдгар немного сердился на сестру за то, что она столько лет морочит Гане голову, суля ей карьеру певицы, но Эльжуня только смеялась.
— Знаешь, за те деньги, которые она мне платит, я могу обещать, что она будет Аделиной Патти{124}…
— По-моему, это жестоко, — сказал Эдгар.
Репетицию Эдгар начал в несколько раздраженном состоянии. Пение Эльжбеты не улучшило его настроения. Первую песню она слишком «подавала», чересчур драматизировала, делала ферматы, из-за которых еще вчера на оркестровой репетиции был скандал с Фительбергом{125}. Верхние ноты звучали и без того резко, а Эльжбета еще форсировала их, стараясь добиться большей выразительности и силы. Эдгар ничего не говорил, но сестра могла бы догадаться по его поджатым губам, что интерпретация не очень-то ему по вкусу. Без малейших замечаний и придирок исполнили все до конца. Эдгар закрыл ноты и спокойно пошел к себе.
— Все будет хорошо! — бросил он на ходу.
Хотя сам в этом усомнился.
В номере у него уже сидел Артур Мальский. Это был маленький, худенький еврей со страшно пискливым голосом и безапелляционной манерой выражаться. В присутствии Эдгара он сникал, становился кротким и молчаливым. А тут чуть ли не вырвал у него из рук партитуру «Шехерезады».
— Я приехал из Лодзи, чтобы взглянуть на это.
Эдгар отдал ему ноты и, усаживаясь в кресло, спросил:
— У тебя есть на обратный билет?
— Нет. Да и поезда после концерта нет. Придется где-то переночевать.
— Ночуй здесь, на диване.
— Можно? — спросил Артур.
Но этот вопрос относился уже к другому. Мальский хотел проиграть песни на фортепьяно, вернее на плохеньком пианино, которое хозяин гостиницы всегда ставил в номере Эдгара.
— Я тебе сам покажу, — сказал Эдгар.
Он развернул ноты на пюпитре и боком присел к пианино. Небрежно перебирая клавиши, хрипловатым фальцетом стал напевать вокальную партию. Не смотри Мальский в ноты, он бы ничего не понял. Наконец он не выдержал:
— Нет уж, дайте — я сыграю лучше!
Эдгар засмеялся, перестал играть и, не опуская рук, повернулся на табурете.
— Это же ужас какой-то, до чего вы не умеете играть! — в отчаянии воскликнул Артур.