В вагоне Спыхалы стало настолько свободно, что он смог встать и подойти к окну, немного размять ноги. Соседка его проснулась и теперь беспрерывно вздыхала, отирая платком потное лицо. В окне поезда напротив Спыхала увидел женщину с мальчиком лет десяти, который, не обращая внимания на спящих вокруг подавленных людей, то и дело громко задавал матери вопросы на забавно здесь звучавшем чисто польском, варшавском языке.
— А почему мы стоим? А куда едет тот поезд? А почему не свистит? А какому это поезду дают звонки? — Светлая головка мальчика была в непрестанном движении, словно у птицы.
Спыхала было заговорил с ним, но в эту минуту варшавский поезд вздрогнул, и мальчик до половины высунулся в окно — Спыхала даже испугался. Поезд с места взял большую скорость. Спыхала услышал только крик в пронесшемся мимо вагоне:
— Пани Вевюрская, пани Вевюрская, держите мальчугана, а то он, чего доброго, вылетит…
И спокойный голос пани Вевюрской:
— Ничего ему не сделается!
Поезд проскользнул мимо, и перед Казимежем открылись перрон и станция. На стенах уже висели огромные розовые листы: объявления о мобилизации. Люди останавливались, читали их. У вокзала стояло отделение солдат в боевой амуниции.
Два железнодорожника быстро шли вдоль поезда, размахивая фонариками и оживленно разговаривая.
— Ну что ж, война так война! — донеслись до Спыхалы их голоса.
Казимеж отошел от окна и снова уселся на свой чемоданчик. Весь вагон спал.
Глава вторая
ВЫРУБЛЕННЫЕ ДЕРЕВЬЯ
I
Осенью 1917 года Казимеж Спыхала заболел бронхитом, от которого долго не мог избавиться. С некоторых пор он жил в Киеве, но дольше не мог уже там оставаться — надо было переселиться в какой-нибудь небольшой городишко. Он выбрал ближайший, к Молинцам, а когда узнал, что Молинцы уцелели и что там даже живет часть семейства Ройских, решил отправиться прямо к ним — подлечиться. Было это уже в январе следующего года. До усадьбы он добрался пешком и вошел в дом через кухню. В кухне он застал двух австрийских пленных, исполнявших обязанности слуг, и от них узнал, что в доме сейчас только старый Ройский и Юзек. Обрадованный этой вестью, Казимеж поспешил прямо в столовую.
Хозяева сидели за столом. Большая комната была погружена в темноту. Лишь две свечи освещали стол, да с улицы проникали багряные отблески морозного заката. Спыхалу не узнали. Юзек поднялся ему навстречу. Спыхала удивился, как он вырос, возмужал, стал совсем мужчиной; в военной форме, в тесно облегающей грудь рубашке цвета хаки он выглядел старше своих лет. У него были пушистые темно-русые усы.
Спыхала шагнул в круг света и протянул руку. Юзек узнал его наконец и так смешался, что только молча взял его руку и стал легонько трясти ее.
— Я был мыслями за сто миль от тебя, — сказал он и, не спрашивая ни о чем, указал Казимежу на стул:
— Садись!
С минуту они смотрели друг на друга молча, улыбаясь, радостно узнавая изменившиеся за эти годы, но такие знакомые черты.
— Ты еще больше похудел! Что с тобой? — спросил Юзек.
В его голосе, окрепшем, твердом, звенела уверенность в себе, сила, которой раньше Юзеку так недоставало. Перед Спыхалой сидел совсем другой человек. В петлице у Юзека он заметил черно-желтую ленточку — значит, тот побывал на фронте.
— Ну, рассказывай, — сказал наконец Спыхала. — Ведь я ничего о тебе не знаю.
Юзек с беспокойством взглянул на отца, который, поздоровавшись с гостем, вернулся к сосредоточенному изучению старого номера журнала «Наездники и коневоды», словно это было очень важное занятие.
— В самом деле, — ответил Юзек. — Но с чего начать, ведь столько всего…
Спыхала усмехнулся, снова чувствуя свое превосходство, и сказал:
— Начнем с сегодняшнего дня, так, пожалуй, вернее. Я не могу больше оставаться в Киеве и не знаю, куда мне деваться. Хотел бы несколько дней провести в Молинцах.
— Можешь жить, сколько хочешь, — сказал Юзек, не обращаясь за подтверждением к отцу. — Но дело в том, что мы и сами не знаем, долго ли нам осталось здесь жить. Во всем уезде уцелели только два имения — Молинцы и Маньковка. Мама с Олей и тетей Михасей в Сквире, завтра приедут сюда за серебром.
Эти имена и названия вернули Казимежа к тому, от чего он так насильственно был оторван более трех лет назад. Маньковка и тетя Михася! Ничего не изменилось. Но почему-то все прежнее, что снова было рядом, как-то утратило свои краски под пылью времени, и теперь не воспринималось как реальность. Даже старый Ройский казался ему каким-то призраком. Перед Спыхалой пронеслись картины прошлого. И удивительное дело — во всем этом Юзек был единственной реальностью, конкретной и определенной: его уверенный голос, военная выправка, подстриженные усы, неправильное, но очень красивое лицо, его рассказ о пережитом в сражениях. Юзек был для Спыхалы как бы оазисом в пустыне. В нем он нашел ту прочную опору, в которой так нуждался.