Больной уже несколько дней ничего не говорил, но тут вдруг губы его искривились в тяжелом усилии, и он прохрипел:
— Марыся.
Билинская упала на колени у кровати и громко зарыдала.
— Отец… Ксаверий… Ксаверий… — повторяла она.
Но старый Мышинский не слышал или, может, не слушал ее. Лицо его вновь застыло, углы губ опустились. Януш стоял позади сестры и внимательно смотрел на отца. Билинская вдруг вскочила.
— Где ребенок? Где Алек? Я должна показать его отцу.
— Но ведь он у Теклы.
— Прикажи принести его.
— Прикажи… — Януш усмехнулся. — Кому? Карл ушел за мукой.
Он отправился сам, разыскал Бесядовскую в буфетной — она развернула мальчика, освободив его от всех платков, пеленок и подушек, в которые ребенок был закутан в дорогу. Мальчик показался Янушу крохотным, слабым существом — он в первый раз взглянул на племянника с нежностью.
Ребенок проснулся и заплакал. Януш попросил Бесядовскую отнести ребенка в комнату больного, а сам остался в холле — у него не хватало сил присутствовать при традиционном благословении.
Он вышел на крыльцо. Не приедет ли еще кто-нибудь?
Быстро стемнело. На горизонте еще алела полоса, но небо над ней стало свинцовым. В воздухе по-прежнему царила тишина, доносился лишь стон вырубаемого леса, очень далекий, но явственный.
Снова послышался лошадиный топот. Януш шагнул вперед. Из темноты вынырнул Семен. Он осадил лошадь у самого крыльца.
— Что там такое? — спросил Януш.
Казак перегнулся с седла и протянул Янушу какой-то предмет.
— Пани забула, — сказал он.
Это был довольно тяжелый мешочек — наверное, с драгоценностями.
— Пани отдала, а потом забула, — повторил казак.
Януш поблагодарил. Семен помедлил, а затем сказал:
— Не оставайтесь здесь долго. Лихо его знает… Не сидите тут. Уезжайте в местечко. Люди на селе разное говорят…
Януш не понял.
— А что, что говорят? — допытывался он.
— Разное. Лучше уезжайте, — твердил казак, но, видя, что Януш не понимает, заколебался. — Может плохо быть, убегайте, паныч, и все тут.
Он повернул коня, стегнул его нагайкой и скрылся в темноте. Януш вернулся в дом.
Узнав от Бесядовской, что Марыся уже в столовой, он направился туда.
Без картин и канделябров просторная столовая казалась еще больше. На столе стояла одна свеча, свет ее падал на бледное, хмурое, но, как всегда, очень красивое лицо Марии.
Януш положил перед ней мешочек.
— Семен вернулся, — сказал он, — привез вот это.
— Боже мой! — прошептала Мария. — Где была моя голова!
— А вы хорошо выдрессировали своих рабов, — усмехнулся Януш.
— Что ты болтаешь? — удивилась княгиня. — Просто у него есть чувство долга…
— Семен твердил, что надо бежать.
— Я тоже так думаю, — сказала в раздумье Билинская, поднося к губам чашку чая. — Но что делать с отцом? Везти его на телеге?
В эту минуту со стороны кухни послышались чьи-то твердые шаги. Бесядовская отворила дверь. Вошел Казимеж Спыхала.
III
Януш только сейчас заметил, хотя перед тем уже видел Спыхалу, как сильно он изменился за эти годы. Лицо его изменилось мало, но во всех движениях появилась уверенность, какая-то пружинистая сила. Януш представил Спыхалу сестре, она подала ему руку, не вставая из-за стола.
— Пан Спыхала, — представил Януш, — моя сестра, княгиня Билинская.
Никто не почувствовал, как нелепо сейчас выглядит этот светский ритуал, — каждый был занят собственными мыслями.
В бледном пламени свечи лица казались совсем белыми, будто вырезанными из бумаги. Спыхала с любопытством смотрел на Марысю.
— Что случилось, пан Спыхала? — спросила Бесядовская, стоявшая в тени.
Его появление обеспокоило ее.
— Я пришел, — пробормотал, запинаясь, Спыхала, — пришел, чтобы сказать… Уезжать надо… Нас предупредили, надо уезжать. Молинцы выезжают на рассвете…
— Ну вот! — вскрикнул Януш. — Семен был прав.
— Нельзя откладывать ни на минуту.
Билинская беспомощно развела руками.
— Отец при смерти.
— Неужели он так плох?
Януш удивился:
— Что, разве отцу стало хуже?
— Да. Я оставила при нем Карла. Когда мы показали отцу Алека, он ужасно захрипел. Мне кажется, ему стало хуже.