Ариадна склонилась над ним, ее глаза были так близко, по они словно не видели его, затуманенные страстью. Губы ее раскрывались и закрывались, точно у рыбы, выброшенной на песок. Она склонялась все ниже, но он не шевелился, только смотрел в ее глаза.
— Значит, вы любите меня?
Губы ее вымолвили это русское слово «любите» так, словно по капельке пили воду. Весь охваченный внутренней дрожью, Януш повторял:
— Люблю, люблю, люблю, люблю.
Тело ее было неожиданным, непостижимым, как бы созданным из неведомой ему материи. Каждое прикосновение — он касался ее несмело — было откровением. Сколько раз по ночам воображение рисовало ему Ариадну, однако этого он не мог вообразить, это превосходило не только силу его воображения, но и силу чувства. Он не знал, как себя вести, лежал, внезапно ослабевший, прижавшись головой к груди женщины, первой его женщины. Ариадне пришлось поднять эту голову и слить свои губы с его губами. Поцелуй показался ему чем-то недобрым, уносящим его за грань жизни, он летел в этот поцелуй, как в пропасть. Не знал он, что человек может пережить подобное, что обладание любимым телом лишает его власти над собой, что предел любви — это предел жизни, за которым начинается уже нескончаемое падение в бездну смерти.
VIII
Ройские приехали в Одессу только перед рождеством — пани Эвелина, тетя Михася, Оля и Юзек. Пан Ройский давно оставил Сквиру, решив пробраться в Киев, где его ждали какие-то дела, но с тех пор от него не было ни слуху, ни духу. Приехавшие ввалились к Шиллерам — женщины в полушубках, в платках, Юзек в обтрепанной шинели. Дом Шиллеров был так велик, что всем нашлось место. За столовой тянулся длинный коридор, заставленный шкафами, сюда выходило несколько комнат для гостей. В них и разместились женщины. Юзека поселили вместе с Янушем.
— Но Януша сейчас нет, — с грустью сказала пани Шиллер. — Он редко теперь бывает у нас, даже ночует в городе…
Ройская удивилась.
— Чем же он занят?
— Не знаю.
— А Валерек, Валерек? — допытывалась Ройская.
— Тоже не знаю. У нас он не бывает.
Но как только распространилась весть о приезде Ройских, в тот же вечер явился Януш, а за ним тотчас и Валерек. Все собрались в комнате Эдгара, и начались рассказы о пережитом за последние недели. Больше всех говорили пани Ройская и Валерек, Януш был молчалив, а Оля вовсе не подавала голоса. С Ройскими приехал также и Карл.
Ганс из Сквиры уехал в Киев за фальшивым паспортом. Адольф куда-то исчез.
Карл подавал собравшимся чай, пани Шиллер вытащила трехлетней давности варенье.
Оля молчала, сидела серьезная, вся какая-то настороженная. На лице ее пылали красные пятна.
Януш не смотрел никому в глаза, как бы демонстративно не присоединяясь к общему хору осуждающих революцию. Много говорили о формировании на севере воинских частей Довбор-Мусницкого{16}. Одесса пока была отделена кордоном от тех мест, новости доходили сюда неточные, в искаженном виде.
— Если бы здесь создавалась такая армия, я тотчас записался бы, — сказал Юзек. — А ты, Януш?
Януш промолчал. Пани Ройская ответила с усмешкой вместо него:
— Януш не большой охотник до военной службы.
Эдгар взял его под защиту.
— Мы, интеллектуалисты, как-то не думаем о войне.
Юзек вспылил:
— Ты, значит, причисляешь Януша к своей касте? И поэтому освобождаешь его от выполнения долга?
Эдгар взглянул на него с удивлением.
Имя Спыхалы не было упомянуто ни разу. Только когда все довольно рано разошлись отдохнуть, Юзек заговорил о нем с Янушем. Тот отвечал с явной неохотой. Юзек никак не мог понять, что произошло.
— Знаешь, — говорил Юзек, — с Олей он поступил по-свински. Собирался приехать в Сквиру, а вместо этого прислал дурацкую записку…
— О чем?
— Откуда я знаю? Она об этом не говорит.
— Но ведь зачем-то он пробирался сюда из-за кордона. Ведь не ради красивых глаз Оли.
— Может, и это было одной из причин.
— Да, но есть дела и поважнее. Он здесь как бы на военной службе.
Юзек так и загорелся.