В эту минуту раздался сильный стук в дверь с черного хода. Никто не шевельнулся, Эльжбета продолжала петь. Януш встал и, молча обняв по пути Эдгара, отправился в кухню, зажег свечу. «Можешь стоять под окном хоть до рассвета, напрасны музыка твоя и песни…» — пела Эльжбета. Януш отворил дверь. На пороге стоял стройный матрос, темный лицом, по очень красивый. Не говоря ни слова, он подал записку, козырнул, повернулся и стал спускаться по лестнице — словно сходил со сцены.
Януш поднес записку к свету (из записки выпал клочок бумаги, на котором было что-то напечатано) и прочел:
Завтра в девять часов вечера будь у семнадцатого мола в старом порту. Тебя встретит этот же матрос. Прилагаю на всякий случай ночной пропуск на твое имя.
Ариадна.
На следующий день утром Януш, несмотря на запрещение, побежал на Вокзальную, однако никого там не застал. Домой вернулся сам не свой и нашел записку от сестры — она умоляла, чтобы он зашел к ней. Последнее время Билинская избегала Шиллеров. В раздражении отбросив записку, Януш стал взад и вперед ходить по комнате. Юзек сидел у Эдгара. За обедом Януш заметил, что его беспокойство словно передалось всей семье, собравшейся за столом. Эдгар молчал, глядя в тарелку, Эльжбета отвечала на вопросы тети Михаси невпопад, Оля бросала беспокойные взгляды на мать и на тетку, Ройская с усилием — это было заметно — выдавливала из себя какие-то общие слова об обысках, о погоде, об арестованном соседе.
Приближался вечер. Януш сидел в кресле у окна, Юзек опять лежал на кровати с той же книжкой в руках. Януш обратил внимание, что Геленка несколько раз проходила из кухни через коридор в комнату Эльжбеты. Пани Шиллер сидела у дочери, и через стену слышались их спокойные голоса. Ранний февральский вечер опускался на землю; в комнате, выходящей во двор, стало темно.
Наконец Януш не выдержал и собрался в город. Юзек даже не спросил его, зачем он так поздно уходит. В комнате Эдгара горела лампа, он спокойно беседовал с профессором Рыневичем, рассуждавшим на свою излюбленную тему — о ледниковом периоде.
Когда Януш вышел на улицу, уже совсем стемнело, но фонари еще не зажглись. Издалека донеслась пулеметная очередь.
Пешеходов было мало. Януш пошел по Ришельевской и через несколько минут остановился на лестнице, спускающейся к порту. До назначенного часа оставалось еще много времени. Порт спал, с моря дул резкий, холодный ветер, время от времени принося запах дыма. Несколько пароходов, дремлющих на невидимой воде, как прирученные животные, отчаянно дымили. Внизу здесь и там горели красные и зеленые фонари. Взвыла сирена на пароходе, и в этом тоскливом звуке, как во вчерашнем пении Эльжбеты, таилось предвестие разлуки. Теперь Януш знал уже твердо: Ариадна уезжает.
Пройдя один марш лестницы, Януш сел на каменную скамью и так сидел, недвижно, бездумно, ожидая назначенного часа. Лестница была почти безлюдна. Шаги редких прохожих громко отдавались на гранитных ступенях. Наконец Януш встал и пошел к порту. С трудом отыскал мол номер семнадцать, то и дело предъявляя патрулю присланный Ариадной пропуск. Идя вдоль мола к небольшому строению в самом конце его, Януш вдыхал запах моря, слушал тихий плеск воды о камень. Внезапно его охватила тоска, острое желание уехать, исчезнуть из жизни. Так бывало с ним в детстве, когда он просыпался утром, объятый непонятной тоской.
Из темноты вдруг вынырнул высокий матрос, козырнул:
— Прошу сюда, вас уже ждут.
Пройдя несколько шагов, Януш увидел у мола черный корпус большой, совсем не освещенной моторки. Ему показалось, что в ней шевелятся какие-то тени. Неожиданно рядом с ним возникла небольшая фигура. Это была Ариадна.