Поздно ночью четверо вконец измученных молодых людей добрались до небольшой деревеньки на краю дремучего леса. Дальше на юг и юго-запад тянулась равнина. Они миновали эту деревню и где-то за километр от нее разыскали большую хату, белоснежные стены которой светились даже в ночи. Тучи совсем заслонили месяц, но в воздухе разливалось какое-то свинцовое сияние, и казалось, все предметы излучают фосфоресцирующий свет. Было прохладно, и на заплечных мешках у путников оседали капли росы. Подходя к хате, они услышали, как дважды пропел петух. Ночь быстро отступала.
Генрик в этих местах чувствовал себя так свободно, словно родился здесь. Художник быстро успокоил залаявшего было пса, затем вошел в садик и постучал в ставню. Через минуту дверь отворилась, и на пороге появился высокий мужчина в белой рубахе. В руке он держал двустволку.
— Это я, — сказал Генрик, — привел еще троих. На сей раз я тоже поеду.
— Хорошо, — ответил хозяин, — входите. Придется вам поспать до вечера. Нынче днем не поедем.
— Почему?
— Это уж мое дело, — хмуро произнес лесничий и поскреб в голове. — Ну, ступайте в хату, на дворе холодно. Светает уже.
В доме лесничего прибывших обдало жаром от печи и кислым запахом свежего хлеба. Пекли, видно, совсем недавно. Маленькая керосиновая лампа едва освещала комнату.
— Укладывайтесь втроем на кровати, — сказал Генрик, — и можете спать хоть до полудня. А мне нужно еще поговорить со старшим лесничим.
Он вышел в другую комнату и унес лампу. В темноте друзья освободились от своих мешков и сняли куртки. Януш уселся на кровати и в слабом свете, пробивавшемся через окошко, увидел, как Стась опустился на колени у кровати и начал читать молитву.
«Какое богатство, — подумал Януш, — у него и мать есть, и бог».
Он улегся рядом с Юзеком, оставив местечко для Стася, но сон не шел. Стась и Юзек сонными голосами еще поговорили о чем-то, и вскоре послышалось их размеренное и громкое дыхание. Януш широко открытыми глазами всматривался в темноту и вдруг увидел, как над печью, в которой еще поблескивали огоньки последних тлеющих углей, отворилась дверь и вошла Ариадна. Печальная, она подошла к нему и прикоснулась рукой к его лбу. Януш вскрикнул и тут же понял, что проснулся после краткого забытья. За окнами было почти светло. Теперь он и в самом деле долго не мог заснуть.
Только вечером они двинулись дальше. Старый лесничий оказался изрядным болтуном. На небольшой подводе, запряженной одним конем, он вез молодых людей по каким-то одному ему ведомым дорогам и, ни на минуту не умолкая, погонял довольно ленивого мышастого конька. Стоял чудесный майский вечер. Голубоватый полумрак возносился кверху из-под нависших дубовых ветвей, а в сосняке длинными полосами уходил вдаль. Изредка сквозь деревья проглядывали далекие поля. Все время они ехали вдоль кромки леса. По пути не встретилось ни одного селения; только поздно ночью они рискнули выбраться на открытое место и поехали по обочине очень широкой дороги, изрытой выбоинами. Видно, холод подстегнул серую лошадку, она затрусила рысцой, и лесничий то и дело прерывал свои рассказы об охоте, войне и разбоях. Януш лежал на подводе рядом с Юзеком и Стасем, упершись плечом в облучок, на котором возвышался лесничий. Генрик сидел сзади, свесив ноги. По временам он вскидывал голову к звездам, как бы обращаясь к ним с вопросом, и тогда на темном фоне слабо вырисовывался его профиль. Хоть все и выспались, настроение было сонное. Изредка перекинутся несколькими словами, и снова воцаряется молчание. Подвода тарахтела, подскакивая на выбоинах, лесничий махал кнутом. Следуя за взглядом Генрика, Януш тоже посмотрел на звезды. Давно уже не приходилось ему видеть их вот так, прямо над собой. Необозримый простор открывался глазам, и телега, катившаяся по дороге, казалась небесным телом, которое мчится в звездном пространстве. Бесконечность была так осязаема, что у Януша слегка закружилась голова. Юзек тоже глядел в небо.
— Посмотри, — неожиданно обратился он к Генрику, — такое не нарисовать ни одному художнику.
— И не описать поэту, — добавил Януш.
Генрик откинулся назад и теперь, уже не таясь, рассматривал звезды.
— Смысл живописи не в том, чтобы отображать природу, — заговорил он. — Мне хочется, чтобы вы это поняли.
— Да я понимаю, — нехотя пробурчал Януш, — и все же… французские импрессионисты старались воссоздать образ внешнего мира.