— Это вам только кажется, — сказал Генрик. — Каждый живописец выражает только себя. И писатель тоже.
— С этим я не согласен, — оживился Януш. — Художник всегда ищет правду.
— Хм, — промычал в ответ Антоневский.
Теплый душистый воздух то и дело пронизывали холодные струи. Запахи усилились, откуда-то издалека повеяло прохладой, как от воды. Горизонт не только на востоке, но и всюду вокруг начал менять свои краски, лица молодых людей посерели.
— Только вот какую правду? — вернулся к прерванному разговору Генрик.
— Правда только одна, как звезды, как любовь, — неожиданно для самого себя воскликнул Януш и с горечью отметил, что невольно вложил в эти слова слишком много чувства.
Некоторое время ехали молча. Сейчас они широкой дорогой спускались в голубоватую, еще темную, окруженную деревьями долину, откуда доносился запах трав. Вдруг возле самой телеги взвился жаворонок и, задорно звеня, устремился в серое небо, на котором еще светились звезды. Путники поплотнее закутались в свою одежду.
— Я, видишь ли, верю в искусство, — медленно произнес Генрик, отбрасывая волосы, упавшие ему на лоб и глаза.
— Так, — сказал Януш, которому слова Генрика показались несколько наивными. — А я верю в жизнь. Должна же наша жизнь хоть что-то дать…
— Но что? — неожиданно вмешался Юзек.
— Какой-нибудь моральный урок.
— Для кого? — лениво спросил Генрик.
— Для всех, для нас, для людей. Вот ты веришь в искусство и хотел бы выразить в нем… только самого себя! А едешь вместе с нами на войну… Ведь не зря все это?
— Будем надеяться, — пробормотал Юзек.
— Впечатлений для меня, живописца, будет предостаточно, — вздохнул Антоневский.
— Верно, но ведь ты едешь не один, ты взял и нас с собой. Это тоже для впечатлений?
— Так нужно…
— Но во имя чего так нужно? Вот в чем вопрос. А у тебя нет ответа на него…
Подвода скатилась в прохладу и в предутреннюю дымку душистой долины, а теперь медленно взбиралась по противоположному склону, делая зигзаги по очень широкому тракту. Быстро светало, и пригорок был уже освещен. Когда они доехали до верха, лесничий вдруг натянул вожжи и остановил подводу. Протянув вперед руку с кнутом, он сказал:
— Вон, идут!
Молодые люди быстро повернули головы. За пригорком, на который они только что въехали, начинался крутой спуск, и с того места, где они остановились, открывался вид на плоскую, как доска, и просторную равнину, залитую бледным светом летней предутренней зари. Вдали равнина сливалась с не посветлевшим еще горизонтом и с небом, на котором оставались только самые крупные звезды. Внизу, неподалеку, по перекрестной дороге двигалось войско. Отсюда оно казалось длинной вереницей муравьев; солдаты, кони, повозки вытянулись в сомкнутую цепочку, в которой все же можно было различить интервалы. Временами сверкал штык над головой солдата. Временами между колоннами пехоты виднелись очертания орудия. Шествие выползало из ночи и снова углублялось в ночь.
XXI
Они съехали вниз и влились в общий поток. Вблизи солдаты выглядели иначе. Наступало светлое, яркое утро, все покрылось росой. На вновь прибывших никто не обратил внимания. Только когда проехали километр, к ним направился конный офицер.
— Куда? Куда? — кричал он издали. — Ну куда прете?
— Пан поручик, это добровольцы, — крикнул в ответ лесничий.
— Не могли приехать раньше? — заворчал поручик, подъехав ближе. — Что с вами теперь делать?
— Доедем до первого привала, — сказал Генрик.
Поручик пожал плечами.
— Принесли вас черти. И так словно черепахи ползем.
Только после этого разговора с поручиком как бы упала завеса, отгораживавшая подводу от глаз солдат. Они немедленно окружили прибывших тесным кольцом и, пользуясь тем, что колонна двигалась очень медленно, а порой, повинуясь команде, летевшей вдоль колонны, и вовсе останавливалась, задавали вопросы: «А откуда вы?», «А далеко ли до Киева?», «А не довелось ли встретить немцев?», «А делать-то что умеете?».
Охотнее всех отвечал лесничий. Генрик соскочил с подводы. Сняв берет и откинув назад волосы, он как бы согнал с лица ночную дремоту. Глаза, которые минуту назад читали в звездах, вдруг посуровели. Он смотрел в лица любопытных солдат и сам задавал вопросы. Ведь положение не было ясным ни для тех, ни для других. Чем все это кончится? Куда их поведет полковник? Они повторяли слова из воззвания, из выступлений Галлера и Жимерского{46}, — речь, разумеется, шла о немцах. Но война слишком уж затянулась, все ждали ее конца, предвкушали возвращение домой, а тут, вместо того, чтобы идти домой, затеяли марш в совершенно противоположную сторону. Ну, хорошо, немцев можно расколошматить. А дальше что?