Заворчал и подкатил к штабу автомобиль. На подножке стоял галлеровский офицер и показывал дорогу. Из автомобиля вышли четверо немецких офицеров в новых, блестевших серебром головных уборах. Вместе с офицером, который сопровождал их, они быстро прошли в штаб. Парни в школьном саду подползли на животах поближе к забору, не спуская глаз с дома священника. Лесничий был тут же, он вздыхал и сопел от волнения.
Не прошло и двадцати минут, как немцы вышли из дому, не проронив ни слова, уселись в автомобиль и уехали, на сей раз без проводника. Тут же высыпали из штаба офицеры и, придерживая руками шашки и кивера, побежали вдоль выстроившихся длинных серых шеренг.
— Смирно! Смирно!
Шеренги замерли, штыки слились в один гребень.
И тогда в дверях дома священника появился офицер невысокого роста, с желтым лицом и черной бородкой. Дверь была низкая, а порог высокий; военный с полковничьими знаками различия не без усилия перешагнул порог — он прихрамывал и опирался на самую обыкновенную палку с загнутой ручкой. Вышел он один, и лишь спустя некоторое время показался тот высокий капитан, который послал Юзека с поручением, и еще несколько адъютантов.
— Это и есть Галлер, — шепнул лесничий.
Низенький полковник заковылял вдоль строя. Парни видели только его толстую палку. Он остановился и стал говорить.
Голубело небо, и в нем заливались жаворонки; перепуганная дочь дьячка вышла по воду, а в листве, несмотря на полуденное время, трещали и суетились майские жуки, которых в тот год развелось великое множество. По временам откуда-то издалека доносился выстрел. Галлер двигался вдоль деревни и еще не доковылял до конца выстроившихся шеренг, как офицеры начали разводить ближних солдат. Наконец подали коней для полковника и его свиты. Они поехали в части бригады, расположенные в других местах. Солнце уже склонилось к западу.
Януш подождал еще немного и отправился на розыски Юзека. Он шел по деревенской улице вдоль красивых, узорчатых плетней. В белых хатах жизнь словно замерла. Лишь изредка во дворе можно было увидеть крестьянина или бабу, кормивших скотину. Во дворах стояли повозки, нераспряженные, заваленные солдатскими мешками, хлебом, кулями с овсом. Юзека нигде не было.
И лишь за деревней возле креста Януш заметил нескольких офицеров, смотревших в бинокли. Среди них был и Юзек. Он увидел Януша и помахал ему рукой. Януш направился к нему.
— Иди сюда! — закричал Юзек. — Здесь прекрасный наблюдательный пункт. Немцы близко.
Януш посмотрел на дорогу, по которой они приехали в село, но ничего не увидел. Широкий тракт лежал под солнцем, и однообразное поле простиралось далеко, до взгорбившейся линии горизонта. От жары в воздухе стояло марево, а низкая, еще не начавшая колоситься рожь колыхалась, как волны на озере. Стояла звенящая тишина.
Неожиданно в этой тишине раздался далекий и негромкий орудийный выстрел, послышался свист снаряда и второй, еще более далекий взрыв. Юзек опустил бинокль и сказал:
— Началось.
Офицеры удалились, и Юзек с Янушем уселись под крестом. Обхватив руками колени, Януш вглядывался в степь. Близился вечер.
Пушки начали бить методично, гул их звучал как своеобразная музыка. Юзек был очень взволнован. Застрочили пулеметы.
— Знаешь, — сказал Юзек, — я чувствую себя так, будто впервые попал под огонь.
— Это уже огонь?
— А ты что думал? — повел плечами Юзек. — Мне кажется, — продолжал он через минуту, — это потому, что… ну как бы тебе сказать! Ну, потому, что это наш первый бой. Наш собственный бой…
— Как это собственный?
— А так, польский. На свой страх и риск.
— Какая разница?
— Но ведь все это делается во имя чего-то.
— Потому что против немцев? Да?
— Ну да, наконец-то…
— Но, похоже, нас разобьют.
— На этот раз наверняка. Но ведь это не последний бой.
— И не первый. Неужели война — это самое важное, самое нужное для человечества?
— Во всяком случае, она нужнее, чем искусство Генрика!
— Возможно, тем более что Генрик сейчас сражается. А вот, кстати, и он.
Генрик подбежал к ним, крича четырем солдатам, которые тащили за ним пулемет: