II
Проводы Антека в армию прошли очень весело. Братья попросили родителей не ездить на вокзал. С матерью Антек простился дома, с отцом — в кондитерской. Зато на Гданскай вокзал соизволили явиться Губи-Губи о Алеком в обществе двух актрис — Баси Будной и Марыси Татарской. Бася была нынче большой знаменитостью — исполняла песенки в кабаре, и, когда она явилась на вокзал в темно-синем костюме и без шляпы, все на нее оглядывались, так как вся Варшава ее знала. Марыся занимала положение более скромное, она играла в театре «Кот и привет», который, несмотря на свой литературный престиж, последнее время переживал некоторый упадок. Вычерувна старилась и исходила злостью, а Горбаль окончательно спился, и никогда нельзя было знать, явится ли он на спектакль. Томящийся дублер каждый вечер задавался вопросом: гримироваться ему или нет?
Алек крутился сейчас возле театра, добившись снисходительного расположения Малика, которому помогал в мастерской. У него же он рисовал в академии, где Малик недавно получил кафедру театральной декорации. Стареющие актрисы молодели в обществе юнцов: Алек обладал злополучным титулом и аристократическими связями, Губерт же — немалыми деньгами.
На вокзале было людно и вообще весело. Много молодых людей, так же как Антек, уезжали по призыву в армию. Мобилизацию еще не проводили, а только выборочно призывали отдельные специальности. Антек, помимо того, что он учился на медицинском, считался еще радиотелеграфистом и вообще связистом, так что его призывали куда-то в Острув Мазовецкий, под Ломжу, к самой границе с Восточной Пруссией… В этом направлении уезжали все, а что значилось в их бесплатных проездных литерах — являлось тайной, и Антек с многозначительной миной «умалчивал об этом».
Появление двух актрис слегка смутило молодых Голомбеков. Антек был одет, как для вылазки в Татры, а Анджей — в шортах, с голыми, загорелыми и очень волосатыми ногами — выглядел чуть ли не шестнадцатилетним юнцом. Здороваясь с Басей и Марысей, он даже зарделся. Губерт со своими кудрями производил такое впечатление, будто явился сюда прямо с маскарада. Впрочем, и он и особенно Бася, всегда уверенная в себе, тут же придали всей этой встрече характер веселого сборища, чего-то несерьезного, вроде весеннего карнавала. Бася смеялась и напевала песенки, а когда кто-то из едущих в вагоне третьего класса, возле которого они стояли, заиграл на губной гармошке, она подхватила Антека и пустилась танцевать, ведя его за партнера. Антек покраснел и выглядел при этом таким милым, что Марыся не выдержала.
— Жалко, если нашего солдатика убьют! — крикнула она Басе.
Бася прервала этот свой необычный танец, подняла голову и, не выпуская Антека, всмотрелась в его загорелое красивое лицо.
— Не убьют, — сказала она, — войны же не будет! И вдруг посерьезнела. Отцепила от костюма громадную белую гвоздику и вручила ее Антеку.
— Что это, больше у вас и цветов нет для солдат? — спросил Губерт.
— Нет. А откуда нам взять?
— Ну, коли так, придется, Петр, за цветами в город съездить.
Петр стоял рядом и с улыбкой поглядывал на своего Губерта.
— Успеете за десять минут в город и обратно?
— А почему нет? — ответил шофер.
— Тогда вот вам. Букет цветов в ближайшем цветочном магазине. Какие будут — розы, гвоздики… Только мигом, через двенадцать минут поезд уходит.
Петр помчался, как мальчишка, с трудом продираясь через толпу.
Бася выпустила Антека.
Парень, игравший на губной гармошке, высунулся в окно.
— Что это вы, барышня, не танцуете, я же так хорошо играю!
— Людям не нравится, — заколебалась Бася.
— Война — это дело серьезное, — добавила Марыся.
— Хо! — сказал парень с губной гармошкой. — А мы что? «Или мы не фу ты, ну ты, не одеты, не обуты?!» — И снова принялся наигрывать на своей гармошке лихой краковяк.
Антек с Анджеем стояли, неуверенно переглядываясь.
— А ты, Губерт, не идешь в армию?
— У меня еще срок не вышел. А вот почему нашего Александра не берут за манишку? — сказал Губерт. — Что это за чудо? А? Не пойму…
— У меня освобождение, — серьезно сказал Алек и хлопнул себя по груди, по бумажнику, точно собираясь предъявить документ.
— Наверно, благодаря… — начала было Бася, но вовремя прикусила язык и так и не произнесла имени, которое оказалось бы здесь неуместным.
Воспользовавшись минутной паузой, Анджей приблизился к Антеку.
— Пиши, Антек, — сказал он самым басовитым голосом, на какой только был способен; это всегда свидетельствовало о том, что он взволнован.
Антек вдруг взял его под руку и отвел в сторону.
— Слушай, Ендрек, — он всегда называл его так, — попрощайся за меня с отцом. Ты знаешь, в магазине… столько было народу… Я даже не поцеловал…
— Руку? — спросил Анджей.
— Какое там руку… Вообще не поцеловал его. Передай ему… Скажи, что мне очень неприятно.
— А как я ему это скажу?
— Как это — как? Очень просто, вот так и скажи…
— Ты уж лучше напиши ему.
— Как это напиши? Разве можно о таких вещах писать…
— Родителям?
— Да, конечно, тебе-то что, ты всегда был любимчиком.
— Брось, Антек, не дури.
В этот момент вернулся Петр с огромным снопом розовой гвоздики.
— Боже, как быстро! — воскликнула Марыся.
— Тут, на Муранове, рядом магазин, — сказал Петр. — Всю гвоздику забрал.
Бася схватила цветы и принялась раздавать их уезжающим. Изо всех окон вагона, возле которого они стояли, потянулись руки.
— Да ведь вам же не в армию идти! — крикнула Бася, когда какая-то толстая баба тоже потянулась за цветком.
— А тебе жалко? Дай и ей цветок, — сказал Губерт. — Начнется война — там не разберешься, кто солдат, а кто нет…
Баба засмеялась. Лицо у нее было широкое, толстое.
— А что, из меня воин хоть куда! — крикнула она. Бася дала ей три гвоздики.
— А мне, барышня, а мне? — кричал тот, что с губной гармошкой. — Дайте и мне!
— Я же вам уже дала три гвоздики! — возмутилась Бася и стрельнула в него глазами. Очень уж красивый малый и нахальный.
— Товарищи отняли, каждому от вас на память цветочек иметь интересно.
— Попрошу садиться! — закричал кондуктор.
Антек вскочил на ступеньку.
Бася махала ему оставшимися цветами. Губерт, вдруг расчувствовавшись, жал ему руку. Марыся кричала:
— Возвращайся с победой!
Алек был такого громадного роста, что, заслонив собой и Антека и остальных, размахивал рукой над головами стоящих на перроне. Видно было, как Антек поискал взглядом Анджея, но не нашел его. Брат стоял в стороне, позади всех. Поезд двигался медленно, изо всех окон махали руками. В некоторых виднелась розовая гвоздика. Анджей увидел Антека только тогда, когда поезд отошел уже довольно далеко. Он вдруг почувствовал в горле комок и быстро, ни с кем не простившись и не дождавшись, пока поезд исчезнет за мостом, вышел из вокзала, вскочил на ходу в трамвай и поехал домой.
Алек и Губерт оглянулись, когда его уже не было.
— Убежал, — сказал Петр.
— Странный мальчик, — сказала Марыся Татарская. Ей очень понравилась стройная, мальчишеская фигура Анджея.
Молодые люди завезли дам в театр, где шла генеральная репетиция «Электры» Гофмансталя, а потом вернулись к Губерту на Гурношлензскую.
Губерт вел диковиннейший образ жизни. Алек буквально не выходил из его квартиры с того дня, как явился туда со страшным известием. Тогда именно Губерт решил про себя: «Не сдамся!» — и, стиснув зубы, с утра до вечера занимался либо делами, либо развлечениями. Ничего подобного Алек еще не видел. Да что там Алек, сам старый Шушкевич, не раз наблюдавший, как делали карьеру молодые люди и по-стариковски скептически относившийся к этому, и тот не мог понять, как это все удается Губерту.
Губерт добился по суду досрочного введения его в права, так как не мог рассчитывать ни на какую опеку. Ни близких, ни дальних родственников у него не было. И вот в восемнадцать лет он стал полноправным хозяином всего унаследованного имущества, совладельцем завода «Капсюль» и членом командитного товарищества, что было сопряжено с огромной ответственностью. К тому же с момента смерти отца он повел борьбу со Злотым. К счастью, благодаря хорошим отношениям с Петром — с самого детства — он знал, что говорят на фабрике, знал, каково отношение рабочих к Злотому, как пан Северин правит на Таргувке и вообще куда ветер дует. Как бы то ни было, он ничуть не испугался угроз Злотого и его страшного слова «бельгийцы». Тут же после вступления в права наследования он съездил в Бельгию, заключил соглашение с «Fabrique Nationale» (правда, в ходе этих переговоров его слегка надули) и после полугодового участия в заседаниях правления общества и фабрики довел Злотого до того, что тот хватался за голову при одном упоминании имени Губерта.