Грегу не хотелось даже вылезать из папиного пикапа, когда они заехали в гараж. Он с большой неохотой открыл дверь машины и спустился на бетонный пол. Озираясь по сторонам, он подошёл к лестнице, ведущей к входной двери. Потом, собравшись с силами, огляделся.
Всё казалось нормальным. Ни под домом, ни на коврике перед дверью тела Кимберли не было.
Он чуть в обморок не упал от облегчения.
– Что с тобой творится, чёрт побери? – спросил папа Грега, когда тот бессильно опёрся о перила.
Когда Грег с родителями вошёл в дом, папа схватил его за руку. Грег заскрипел зубами.
– Я бы сказал, что разочарован в тебе, – сказал папа, – но я уже много лет ничего хорошего от тебя не ждал.
Мама Грега вздохнула:
– Стивен.
– Хиллари.
Грег, не обращая внимания на них обоих, поднялся по лестнице в комнату.
Едва оказавшись в полумраке, он тут же скинул одежду и опять пошёл в душ. От него воняло… снова. Он не только пропотел насквозь после тяжёлой поездки на велосипеде и из-за панического желания спасти Кимберли: на заднем сиденье полицейской машины, в которой его везли в участок, явственно пахло засохшей мочой.
Он надеялся, что горячий душ вернёт его к жизни. Нужно было набраться сил, чтобы снова поехать к дому Кимберли. Велосипед всё ещё лежал в кузове папиного пикапа. Полицейский положил его в багажник патрульной машины, когда забирал Грега, и отдал обратно, когда родители забрали его из участка.
Но, выйдя из душа, Грег понял, что у него вообще нет сил. Он посмотрел на часы в телефоне, потом проверил входящие сообщения. Ничего. Это же хорошо… да?
Может быть, он сможет немного поспать, а уже потом поехать к Кимберли и проверить, всё ли в порядке. Чёрт возьми, может быть, он вообще всё неправильно понял. Может быть, Хватайка собирается принести ему еды или доставить какую-нибудь информацию, которую он запросил, сам того не подозревая. Может быть, беспокоиться на самом деле не о чем.
Грег натянул жёлтую футболку и серые фланелевые пижамные штаны. А потом открыл дверь ванной.
Едва сдержав крик, Грег отшатнулся от двери и упал на кафельный пол, не в силах осознать увиденного.
У порога лежало что-то завёрнутое в простыню. Он смотрел и смотрел; когда-то бежевая простыня постепенно становилась тёмно-красной; в тусклом свете ванной поблёскивало что-то влажное.
Кто под простынёй? Или что? Грег не мог заставить себя двинуться, чтобы узнать об этом.
Хотя Грегу и смотреть не нужно было. Он уже всё знал.
Завибрировал телефон на тумбочке. Грег не смог сдержаться – он взял его и посмотрел на экран.
Хватайка прислал сообщение:
Увидимся.
Одинокий Фредди
«Плохо», как всегда утверждал Алек, – очень субъективное слово. Оно уже по определению требовало соответствия чьим-то чужим стандартам. У этого слова лишь одно предназначение: осуждать. Алека же осуждали всю жизнь.
Его первое воспоминание – просто ужасное. Он ходил в детский сад и был крупнее других детишек в группе. Уже тогда поняв, что это даёт заметное преимущество, он с удивительной лёгкостью вставал первым в любой очереди. Другие дети с радостью играли в игры, которые он выбирал, а искать места за обеденным столом не приходилось никогда. Лишь когда в тот самый первый памятный день воспитательница отвела его в сторонку, Алеку дали понять, что он «плохой».
– Ты забияка, – сказала ему воспитательница.
Он подумал, что это хорошее слово, и улыбнулся, услышав его. Вместо того чтобы похлопать его по плечу, как делала мама, когда он съедал весь обед, воспитательница в ужасе отшатнулась от него. Собственно, именно это выражение лица воспитательницы Алеку запомнилось больше всего. Даже сильнее, чем синие пластиковые стулья, к которым летом всегда липли ноги. Лучше, чем запах свежей коробки с ещё не заточенными карандашами. Лучше, чем консервированные персики, которые подавали на обед, – они так приятно скользили по языку вместе с липким сиропом, оставляя металлическое послевкусие.
Алек даже не помнил, как звали ту воспитательницу. Он помнил лишь выражение ужаса из-за того, что он не понимает, что «плохой».
Когда Алек подрос, он понял, что «плохой» – это сравнительная характеристика. И это по большей части Алека устраивало.
Пока не родилась Хейзел.
Хейзел, названная в честь любимой бабушки, с которой Алек никогда не встречался. Хейзел, светлые локоны которой заплетали в тугие косички. Хейзел, которая спала всю ночь, вообще не поднимая шума.