Пия принесла поднос с караваем, свежим зелёным луком и деревянной солонкой. Айвиса обычно не ела в домах у деревенских, особенно если были подозрения на отравление, но в этом доме не было духа хвори, а лук был таким свежим, что она не удержалась. Хрустя перьями, она ответила:
— Настоятельница в здравии и дела ведёт с усердием.
— Да брось ты, говори по-нашему, не по-учёному, а то лечиться не будут — не поймут, — хихикнул староста.
— Хорошо у неё дела, — ответила Айвиса.
— А я ведь бывал в академии. Да, на совет несколько лет назад ездил. Шикарно у вас там, конечно. Тогда я и думал Пию пристроить, да только для вас больно она простая девка.
— Может, расскажете, что за хворь у вас?
— Да, дочка, заболтался я. О делах надобно. Ты давай в соль лук мокай, не стесняйся. Соль к нам мои давние друзья привозят, чистая. Не бось они то и рассказали про хворь нашу?
— Откуда у академии новости я не знаю. Я тут на входе женщину встретила, она говорит, есть ребёнок больной…
— Юсьву, наверное. Ах, она карга старая! Ноги еле держат, а всё по лесу шляется, травы собирает.
— Травы?
— Ну, она у нас вроде тебя — лекарствует, бабам с детками помогает.
— Может, проводите меня к ребёнку?
Староста нехотя поднялся с лавки:
— Ну, пошли.
Они вышли и направились к окраине, но не той, откуда пришла Айвиса, а с другой стороны деревни. Небольшая изба из бруса, которому и трёх лет не было, тоже имела низкую дверь. В сенях пахло травами — видимо, помещение окуривали. Близ печки стояла детская кровать с резной спинкой, а рядом сидела тёмноволосая худая женщина. Запах трав не перебивал сильную вонь в избе, хотя беспорядка не было. Напротив — всё было вычищено. Женщина прищурилась:
— Здрасте, Игнат Николич. Кого привёл?
— Вот, от Берестяных сестёр. Напомни, дочка, как тебя звать?
— Айвиса.
— Вот, Айвиса, врачевательница.
— Ну, пошёл я.
Староста спешно удалился, оставив Айвису наедине с матерью и больным ребёнком.
Она сняла кожаную сумку с плеча и накидку.
— Где у вас умывальник? Мне руки вымыть надо. Да, и принесите рушник свежий и свечу зажгите.
Женщина недоверчиво показала на дверь. За ней была хозяйственная комната, служившая и кладовой. На столе стояли кувшин с водой и таз. Айвиса достала из кармана щётку и пенный камень, прополоскала его, намылила щетку и принялась скрести руки. Хозяйка спросила:
— Это чего у тебя?
— Пенный камень. Чтобы всё лишнее с рук смыть. У нас в академии сами варят.
— Угу, — кивнула женщина.
Они вернулись в комнату, и Айвиса сразу подошла к кроватке. Изможденный младенец не орал и не сучил ногами, лежал тихо. Личико, ручки, ножки и даже родничок, казалось, вздулись.
— К груди прикладываете?
— Да, а толку-то. Второй день через раз отказывается. Я ему и грудь даю, и молоком губы мажу, и маслом… — вздохнула женщина.
— А как с мочеиспусканием?
— Чего?
— Пелёнки как часто мочит?
— Почти и не мочит. Не ест ведь и не пьёт толком…
— А пелёнки покажете?
Женщина торопливо направилась в кладовую и принесла настиранные тряпки.
«Ох, уж эта бабья забота…»
— А не стиранные есть?
— Так нет, я хозяйка хорошая — как он дела наделает, сразу стираю.
— Может, как-то необычно пелёнки пачкались?
— Было. Как-то больно крепко у него стало получаться. Как у взрослого. И запах не как у дитятки — еле отстирала.
«Очень уж похоже на каменную немочь, но она обычно бывает у старых. Да и болеют таким поодиночке, таким не заразишься».
— Есть у тебя брусника — мочёная или сушёная?
— Варенье есть и лист сушёный.
— Пойдёт. Завари. Чего стоишь? Быстрее.
Женщина засуетилась, заткнула подол платья за пояс и принялась исполнять указания.
Айвиса тем временем села за стол, достала из сумки каменную ступку, узелки с травами и огниво. Перебирая содержимое, она наконец нашла то, что искала — сушёный турип. Затем, под косые взгляды хозяйки, чиркнула огнивом и подожгла траву в ступке. Комната наполнилась белесоватым дымком.
— Принеси-ка мне кружку чистую да ещё рушник, — не оборачиваясь, сказала она.
Айвиса процедила смесь воды и золы через рушник в кружку.
— Давай пить бруснику и вот эту воду. Следи, чтобы всё выпил. Вечером приду.
Женщина кивнула.
— Я тут слыхала, у вас есть те, кто преставился.
— Есть, Велькин мужик да старуха одна. Много кто хворает.
— Схоронили их?
— Старуху — да. Велькиного мужа — завтра.
— Ясно.