Айвиса надела накидку, перекинула сумку через плечо и вышла. Она быстрыми шагами направилась к дому старосты и, добравшись, уже без стука вошла в избу.
— Игнат Николич, где у вас дом с покойником?
Староста не торопясь вышел к ней из комнаты.
— Тоже на окраине, только со стороны леса. А тебе туда зачем? Или сёстры уже и мёртвых воскрешать научились? — с усмешкой спросил он.
— Пойдёмте со мной. Мне надо тело осмотреть. — помолчав она добавила: — Изнутри тоже.
— Хм… Слыхал я, конечно, что сёстры ваши в академии на трупах учатся. Только вот это тебе не учеба — его семья тебе не даст его резать.
— А вы сделайте так, чтобы они меня с телом оставили. Я его потрошёным не оставлю — зашью и одеждой закрою. Родичи и не поймут.
— А если нет?
— Если нет, то я не узнаю, что за хвороба, и ребёнок в той избе помрёт. И все остальные, возможно, тоже.
— Ох, сложные вы бабы в этой своей академии… То-то ни один мужик у вас не приживается.
— Ну так что, идёте со мной? — решительно настаивала Айвиса.
Староста, качая головой, направился к выходу из избы и махнул рукой, приглашая Айвису за собой.
В избе с покойником было так же чисто, как и в доме с больным ребёнком, только пахло уже не хворью, а готовящимися поминками. Женщины хлопотали у печи, мужики сидели за столом. Вместе с ними, уткнувшись взглядом в пол, сидел парнишка лет семи. Когда вошёл староста, все немного оживились. Его сразу усадили за стол, освободив пол-лавки. Новоиспечённая вдова, поднесла ему наливки, на Айвису все старались даже не смотреть. Видимо, пока она была в избе с ребёнком, вся деревня уже знала, что прибыла берестяная сестра. В домах с хворыми её ждали, а в домах с мёртвыми ей, как правило, рады не были.
— Эх, хороший Мирон мужик был… — сказал староста и, опрокинув залпом наливку, стукнул стаканом о стол. — Земля пухом. Ни лося, ни ворона, а медведя — да полотна ровного.
Собравшиеся тихо повторили.
— Я вот чего пришёл… Надо вот сестре… Ну, тихо-тихо! Надо ей Мирона осмотреть.
— Да Игнат, ну ты чего… — начал возмущаться самый старый из мужиков.
— Да погоди ты! Ей для дела надо. Вон у Федоры ребёнок малой пухнет, а может, она на Мирона посмотрит да и чего придумает. Или гробы новые стругать охота?!
Старик махнул рукой. Вдова убежала вглубь дома, остальные смотрели на Айвису волчьими взглядами.
— В бане он, — сказала седая женщина у печи, сжимая ухват.
Айвиса вышла и почувствовала облегчение — и дело было вовсе не в спёртом воздухе тесной горницы, в которой собралось слишком много людей.
Тело рослого мужчины лежало под домотканым полотном; верно, тут его и обмыли перед завтрашней церемонией. Айвиса сняла покрывало и отложила его. Покойный был одет в белую рубаху и штаны, ноги босы. Она старалась не смотреть на его лицо, осматривала тело. Цвет кожи выделялся на фоне белоснежной одежды серым, почти землистым оттенком. Она задрала рубаху — живот был вздут, причём одна сторона явно поднималась выше другой.
Она поставила сумку на банную скамью, порылась в ней и достала заточенный нож и мешок с мхом. Она переодела кожаную накидку как фартук. Она сама придумала такой крой. Айвиса разложила мох по низу живота и почувствовала, что трупное окоченение уже схватило тело. Она нащупала нижние ребра, отсчитала расстояние до лобковой кости — туда, где должен быть мочевой пузырь.
«Три пальца вниз от пупка... Здесь».
Нож в её руке дрогнул. Даже после сотни вскрытий в мертвецкой при академии этот момент всегда был самым тяжёлым. Лезвие вошло в кожу с противным хрустом, будто резало мокрый пергамент. Из нутра выступила бурая жидкость с резким запахом чего-то сладковато-гнилостного. Она расширила разрез, стараясь ничего не повредить. Пальцы скользили внутрь, сдвинув петли кишечника в сторону; она наконец добралась до мочевого пузыря. Орган был раздут, его поверхность была покрыта тёмными пятнами. Когда она осторожно сдавила его, нащупала что-то твёрдое. Новый надрез — и из мочевого пузыря прыснула густая бурая масса с хлопьями гноя. Среди этого месива Айвиса увидела то, что искала, — неровный тёмный камень размером с ноготь на мизинце. Его поверхность была усеяна наростами, похожими на миниатюрные шипы, а когда она поднесла его к свету, между шипами заметила тонкие прожилки — будто камень был неоднородный.
«Всё-таки немочь. Но как так вышло, что ей сразу заболели и этот мужик, и тот ребёнок?».