В адекватности Гены она была относительно уверена. Хотя и Вересовский до сих пор создавал ощущение вполне здорового психически человека – а вот гляди ж ты. Поднимаясь по ступенькам, Ир запнулась о сползший коврик и выплюнула ещё парочку матов. Лопатки жечь перестало, зато едва заметно задрожали руки.
Мда. Может, не так уж и удивительно, что мальчишка пропал – с такой-то семейкой…
В доме на утеплённой веранде Лена потихоньку суетилась с чаем. Как говорят психологи, кушать и нервничать одновременно невозможно, так что тактику она выбрала верную. Вересовская – кажется, её Риммой звали, – сидела на самом мягком стуле у стенки. На столе перед ней лежала пачка дешёвых салфеток и какой-то заиндевевший свёрток – видимо, для расцветающего на челюсти кровоподтёка.
– Что у вас тут произошло? – Ир привалила ружьё у лестницы на второй этаж и села напротив.
– Да как сдурел! – вместо Вересовской возмутилась Ленка. – Заорал с нихрена, бросился…
– А из-за чего? Молчал-молчал – и вдруг сорвался?
– Рубашку попросила его снять, постирать засунуть, – дребезжащим от долгого крика голосом отозвалась жена буйнопомешанного. Ир прислушалась к звукам с улицы. Тихий плеск воды где-то во дворе и едва слышные мужские голоса. Пока всё спокойно.
– Прикинь, да?! – Лена развернулась к ним, чуть не расплескав воду из заварника. Руки её тоже подрагивали: не привыкла она к таким экспрессиям на ночь глядя. – Вот чё спокойно не ответить: не хочу, сам положу?!
– Да он сначала спокойно и ответил, а потом вдруг с ходу, не останавливаясь, раз – и…
– И понесло?
Вересовская закивала. Взяв мороженый комок, приложила к скуле и сморщилась.
– Не надо, – Ир покачала головой. – Обморозишь поверх раны. Перекись есть?
Та покачала головой.
– У нас есть, – подала голос Лена. – Сегодня у нас ночуешь. Пошёл этот бешеный, пусть один побудет, остынет. И срач заодно за собой приберёт.
Ир хотела было расспросить Вересовскую про Мишку, но передумала. Поднялась и молча направилась в комнату, решив оставить подруг поболтать наедине. Не хватало ещё спровоцировать у только-только успокоившейся мамаши новый приступ истерики. С Ленкой они дружили много лет, а вот с Вересовской виделись постольку поскольку. Такие потрясения, да ещё вкупе с неопределённостью судьбы пропавшего малолетнего сына, лучше переживать в компании хорошо знакомых людей, а не случайных знакомых.
В комнате ничего не поменялось. Настоящее место побоища, ночи на "убраться" будет мало. Конечно, ломать – не строить, но всё равно нужно здорово постараться, чтобы так измесить обстановку. Или здорово разозлиться.
Женщина подняла с груды черепков рубаху, сдёрнутую с противника в пылу драки. Вылинявшая, в крупную серо-синюю клетку, с торчащими по подолу нитками и парочкой оторванных пуговиц. Из кармана на пол упало что-то светло-серое, почти белое. Ир присела на корточки. Какой-то меховой помпон. Она взяла пушистый кругляш, покрутила в пальцах: заячий хвостик, трофей с охоты. Женщина хмыкнула. Какие только части тел несчастным косым не отстригают на счастье. То лапы, то уши, то хвост… охотнички.
На ступеньках раздались шаги. Ир поднялась, сунула хвостик в карман и поспешила на веранду.
В дверях, мокрый практически по пояс, с лиловыми кругами под широко распахнутыми глазами, стоял Вересовский.
– …роднуль…
– Ага, "роднуль", нарисовался! – не дав никому опомниться, включилась Ленка. – Ты чё, твою мать, бухой?! Крыша протекла?!
Мужик перевёл на неё совершенно несчастный взгляд. На небритой щеке алела пара кривых, но неглубоких царапин. Огород летом к маникюру не располагает – покогтила его жена не до мяса, зато от души. Ленку, впрочем, его боевые шрамы никак не тронули: зло вылупившись, из-за чего мгновенно приняла вид жуткой Мегеры, Ленка тыкнула пальцем на комнату:
– Так! Жопу в горсть и пошёл убирать вот это вот, что устроил! Жену не увидишь, пока чердак свой не починишь, скотина! Усёк?! Всё!
И не дожидаясь реакции, она подскочила к подруге, обняла за плечи и, приговаривая "пошли, пусть тут хоть удавится, падла такая", повела на улицу.
Вересовский, проводив их потерянным взглядом, повернулся к Ир. Икнул, попытавшись что-то сказать, но не нашёлся. Вид у мужика был мягко сказать, что жалкий – разбитый и раздавленный. В глазах плескались стыд и непонимание. На самом деле, женщине было интересно послушать его версию – не верила она, чтоб человек, за кем раньше ничего такого не водилось, вдруг просто взял и слетел с нарезки, – но она слишком устала.