Очевидное следствие этого — на людей, живших и погибших в другом мире, действие артефакта не распространяется. А в этой реальности Сола-Юу Нуада-Ре либо никогда не существовала, либо, вполне может быть, до сих пор жива и здорова. И самое ироничное, что сейчас маг уже не чувствовал ничего — ни злости, ни отчаяния, ни бессилия. Заполучив в руки камень, он на месяцы отогнал от артефакта всех остальных, он строил планы на её возвращение, перебирал варианты, изучал разнообразные мистерии из двух миров сразу, но на самом деле уже сам не верил в возможность встретить свою невесту вновь. В душе он уже окончательно принял её смерть и тот факт, что даже маг, который посвящает свою жизнь тому, чтобы невероятное сделать возможным, уже не сумеет ни на что повлиять. Когда он смирился с этим? В прошлом году, когда пришлось сражаться с Шинейд Мейлер, так похожей и непохожей на Солу? Или позже? Хотя какое это теперь имеет значение…
Кайнетт подкинул камень, успевший нагреться в ладони. Поймал, подкинул снова. Артефакт был для него теперь бесполезен, потому очень хотелось сделать что-нибудь эффектное, но глупое. Например, зашвырнуть его в овраг или в лес, где один из «Даров смерти» никогда не найдут или, в лучшем случае, во время очередной стройки как простую гальку вмуруют в стену либо закатают под дорожный асфальт. Со стороны жест смотрелся бы красиво, да только наблюдать за этим здесь некому.
— Хотя вот это можно поправить… — произнёс он сам себе. В очередной раз поймал мистический знак и медленно повернул в ладони. — Один. Два. Три.
В этот раз пришлось ждать всего полминуты, прежде чем маг услышал ровные уверенные шаги. Скорее всего, это было лишь иллюзией, играми камня с его восприятием, но он даже видел, как колышутся от движения кусты и как сминается трава под ногами поднимающегося по склону человека. Внешность гостя была ему прекрасно знакома, и в то же время многое отличалось от прежнего образа из воспоминаний и кошмаров.
Диармайд, которого запомнил Кайнетт, выглядел молодо, немногим старше двадцати, в качестве фамилиара он появился на пике своих возможностей. Воину, стоящему сейчас напротив, на вид было лет пятьдесят, в чёрных волосах хватало седины, но его движения были по-прежнему плавными и словно даже неторопливыми, если не знать настоящих возможностей этого героя. Не было следов страшной раны от клыков, которую маг видел в его воспоминаниях, на лёгком доспехе, выкрашенном в зелёный цвет, не нашлось пятен крови, но первые слова тени не оставляли сомнений:
— Для чего ты призвал меня из мёртвых, волшебник?
Воскрешающий камень, в отличие от Грааля, не был так любезен и не давал призванным теням знание современного языка, истории и реалий мира, потому говорил воин фианы на Gaeilge Ársa, «архаичном ирландском». Однако воспоминания Слуги и собственные исследования доставшегося героического духа и его фантазмов в том и уже в этом мире по сохранившимся источникам позволяли Кайнетту достаточно сносно владеть этим мёртвым языком.
— Я делаю это уже не в первый раз, хотя ты, очевидно, нашу прошлую встречу не помнишь.
— Да, всю жизнь мне очень везло на волшебников и ведьм, — казалось, дух совершенно спокоен и ничуть не удивлён происходящим с ним.
— И один из них даже стал причиной твоей смерти, отомстив за дела твоего отца, я знаю эту историю, — устало произнёс Кайнетт, прежде чем воин начнёт вновь пересказывать все свои злоключения, произошедшие по вине магов.
— И что теперь станешь делать, раз я здесь? — Диармайд прошел перед ним, без опаски развернулся спиной, потом предположил, обернувшись: — Потребуешь службы, клятв, наложишь гейс и заставишь исполнять твою волю?
— Всё это уже было, — отмахнулся маг, не скрывая презрительный тон. — Ты мне уже служил, уже приносил клятвы, уже ослушался и вынудил подчинить своей воле магией… Повторять не вижу смысла. К тому же на тебе обетов и проклятий без того хватает. В прошлый раз не довелось спросить, а кто всё-таки наложил такой странный гейс, что ты, Диармайд, ни при каких обстоятельствах не имеешь возможности пройти через калитку, а можешь попасть в дом только через ворота?
— Я сам, — ответил тот даже с тенью гордости. Вновь развернулся к собеседнику и объяснил: — Дочь одного из вождей влюбилась в меня и приглашала в свой сад, но я не хотел ссоры с её отцом, потому перед ним добровольно принял на себя такой зарок.