— Месье! Сир! Ваше высочество! О князь!
— Слушаю тебя Георгий?
— Ваша подопечная бегит сюда, будто стадо слонов! Слышите её топот?
— О, да! По истине Африканское Сафари! Георгий?
— Так и есть, мой Князь!
— Спустите ка на неё пару новобранцев, чтобы она сейчас же затопотала обратно в свой сад и игралась там с ними до полного изнеможения, не мешая моим думам!
— Да сир! Сию минуту! Кого изволите спустить?
— Земиру и Дюшеса!
Пока Екатерина II, завидев наших чудесных собачек, которые мчались к ней с неимоверной скоростью и срывались с ног, пока они умывали её лицо слюнями, а она визжала от удовольствия и радостно наслаждалась игрой с ними, я расскажу Вам вот что:
Я лежал в груде мусора, и мухи то и дело кусали меня за синюшную кожу, которая даже не успела порозоветь, как это бывает у младенцев. Я томился от жажды, умирая на солнце. Моя пуповина обвивала и душила меня, гнила и тухла от жары, издавая зловонный запах. Я ничего этого не видел. Я лишь чувствовал запахи и мог различить по ним, где я нахожусь и что творится вокруг. Мои уши уловили приближение шагов, еще за много миль отсюда. Еще тогда, когда я лежал в человеческой колыбели и изнемогал от мук рождения. Я был мал и немощен, чтобы противостоять руке доктора, которая, вытащив меня из лона роженицы, схватила за ногу и, словно ошмёток гнилого мяса, швырнула через окно в помои. Я слышал шаги, которые уже приближались ко мне, но всё еще были далеко отсюда.
Я ждал, когда они подойдут ближе, и слушал их голоса, словно стук собственного сердца, разбитого в тот миг, когда я только появился на свет. Я лежал с пуповиной на шее, ощущая, как жизнь покидает меня, а над моей судьбой насмехались человеческие голоса. Я не видел их лиц, ибо был недоношенным плодом гуманоидов, именующих себя людьми. Но людьми они никогда не были! Все их существо — сплошная разруха души и разврат ума. Они выглядели, словно боги, но ничего божественного в них не осталось с тех пор, как они были изгнаны из рая. Тем не менее, уверенно называя себя людьми, эти гуманоиды расплодились на планете, подобно паразитам, пожирающим все вокруг. Я не видел их, но запомнил голоса, насмехающиеся над ребёнком, подобным им, и поклялся, что если каким-то чудом смогу выжить, то никогда не стану человеком. Я объявил их врагами, хотя не умел говорить. Я назвал их чудовищами, хотя не знал ни единого слова из их языка. Я лежал голый, синий и источал запах помоев и гноя, а они, глумясь надо мной, ждали, когда я издохну на их глазах.
Тогда, умирая от боли, причиняемой ожогами, покрывающими моё тело, и моля о помощи, я вдруг ощутил мохнатую морду собаки. Она обнюхивала меня, и зловонный запах, исходивший от моих израненных конечностей, чуть не спугнул её. Однако, дотронувшись мокрым носом и щекоча усами, она убедилась, что я всё ещё жив. Бешеный стук моего сердца умолял её не оставлять меня здесь, на помойке, а забрать к себе или хотя бы отнести в тень.
Собака разинув пасть, повергла в ужас всех человеческих отродий, и они разбежались, как муравьи, боясь попасться в зубы этой бродяги. Вдруг она схватила меня за тонкую ручонку и подбросила вверх, поймав за шиворот, словно щенка, и пустилась на утёк. Она мчалась так быстро, что я слышал, как камни под её лапами отскакивали в разные стороны, а клубы песка запорошили дорогу, заставляя извозчиков остановить свои кареты, не видя больше пути.
Она бежала, и её тело закрывало меня от знойного солнца, а слюни, истекающие из её пасти, словно бальзам, залечивали мои ожоги. Хотя я всё ещё чувствовал боль, я уже не изнемогал от неё и терпел, как терпят взрослые. Я научился терпеть с того момента, как оказался на улице, ненужным ребёнком, когда моя родная мать насмехалась надо мной в первые секунды моего рождения. Я научился терпеть этих отродий, словно был беспомощным и несчастным.
Уносясь всё дальше от них, но всё ещё слыша их глумления и хохот, я научился терпеть и ждать. Вы привыкли к тому, что Ваши питомцы покорно служат вам, надеясь на похвалу? Они ждут удобного момента, чтобы растерзать Ваше тело в подходящий час. Так и я тогда, когда мчался через весь город, слыша вопли своих врагов, решил подождать, пока не стану сильнее!
Дана — так звали собаку, покрытую рыжими лохмотьями шерсти с самого рождения. Я не мог её видеть, но чувствовал, как ветер бережно расчёсывает её локоны на ходу и рисует в воображении её образ. Я не умел говорить и не мог благодарить её, пока что. Я не знал собачьего языка и был так беззащитен, что само по себе спасение из той дыры породило во мне чувство родственной связи. Я хотел назвать её мамой, но не знал, как это сделать. Я лишь приник к ней, болтаясь словно игрушка в её зубах, и ощущал, что мы уже далеко за городом, движемся в сторону свалки, где Дана обустроила своё логово.