При том волнении, которое я испытывал во время перекрестного допроса, я забыл, что в тот период уже давно в лагерях действовали представители пятого управления, и я не мог верить, что евреям грозит опасность. Тогда вопрос стоял о достоверности моих показаний. Если бы соответствующий запрос был послан Международному Красному Кресту в Женеву, это недоразумение могло бы быть выяснено.
Если ставится вопрос, почему я оставался на моем посту после того, как узнал, что мои начальники совершали преступления, я могу лишь ответить, что я не мог их судить. Даже Суд здесь не в состоянии установить полностью их вину.
В последние дни обвинители инкриминировали мне участие в убийстве французского генерала. Я слышал об убийстве немецкого генерала Бродовского и о приказе Гитлера рассмотреть вопрос об ответной репрессии. Об убийстве французского генерала я впервые услышал здесь несколько дней тому назад.
Панцингер был начальником военно-следственного отдела в имперском управлении уголовной полиции и не подчинялся никому, кроме Гиммлера, который был начальником резервной армии и начальником управления по делам военнопленных. Он не был чиновником гестапо, как утверждает обвинение.
B отношении моей подписи под телеграммой от 30 декабря 1944 г., в которой говорится о выполнении приказа, посланной из Берлина, я хочу прежде всего отметить, что с 23 декабря до 3 января находился в Австрии со своей семьей. Эту телеграмму я не видел и не мог ее подписывать. В ноябре 1944 года я имел только приказ о том, чтобы сообщение имперского начальника прессы Дитриха об убийстве немецкого генерала во Франции было проверено. Результаты расследования были переданы в ставку соответствующими инстанциями.
Я сожалел о том, что Гитлер в ситуации, которая сложилась к началу моего вступления в должность, не занимал лучших позиций по отношению к церкви, как это принято во всех государствах. Мои представления были неправильны. Я честно старался доказать это. Это показали предъявленные документы. Однако обвинение из этого не сделало соответствующих выводов. Я знаю лишь, что все свои силы отдавал моему народу, веря Адольфу Гитлеру. Я, как немецкий солдат, служа в контрразведке, мог только бороться с теми разрушительными силами, которые почти довели однажды Германию до катастрофы, которые и сейчас, после поражения, опять угрожают миру.
Если я совершал незаконные действия, то это следует объяснить неправильным пониманием чувства долга. Если принять во внимание, что все приказы, которые имеют кардинальное значение, были изданы до того, как я занял мою должность, то следует сделать вывод, что мною руководила судьба. Я прошу Вас принять во внимание судьбу и честь сотен тысяч людей, находившихся в «общих СС», в войсках СС и среди чиновников, которые храбро и с верой в идеалы защищали рейх до последнего дня. Я прошу не связывать их с тем проклятием, которое они справедливо послали на голову Гиммлера. Я полагаю, что действовал в соответствии с законом.
Председатель: Последнее слово предоставляется Альфреду Розенбергу.
Розенберг: Обвинители не ограничились повторением прежних обвинений. Они с особой силой выдвинули новые: как будто все мы собирались на тайные совещания для разработки планов агрессивной войны, а затем якобы приказали убить, как здесь утверждали, 12 миллионов человек. Все эти обвинения объединены под одним названием «геноцид», то есть истребление народов. В связи с этим я должен заявить следующее: в отношении такой вины, как содействие в истреблении народов, моя совесть совершенно чиста.
Я выступал не за то, чтобы уничтожать культуру и подавлять национальные чувства народов Восточной Европы, я боролся за улучшение физических и духовных условий их существования. Не за то, чтобы лишать их личной безопасности и попирать их человеческое достоинство, а, как уже было доказано, я боролся всеми силами против всякой политики насилия и строго требовал, чтобы немецкие чиновники были справедливы в своих действиях и чтобы восточные рабочие подвергались гуманному обращению. Я не обращал детей в рабство, как это утверждают, а оказывал им защиту и проявлял особую заботу о детях из разоренных войной областей. Не уничтожал я и религию, а изданием эдикта о веротерпимости восстановил свободу церквей в восточных областях.
Исходя из моего мировоззрения, я требовал в Германии свободы совести, относился с терпимостью ко всякому противнику и никогда не занимался преследованием религии.