– Ваше императорское величество, Александр Павлович, ну, куда мне, я тупой амбал-рубака. «Мне бы саблю да коня – да на линию огня! А дворцовые интрижки – энто все не про меня!»
– Постойте, граф, это про вас же слухи ходят, что вы тост про бабку Екатерину написали. Прочтите. – Александр – ребенок просто. Непосредственный, восторженный и не умеющий концентрироваться на важном. То суворовское училище ему подавай, то сразу тост.
– Кхм, тост ведь…
– Маман!
– Изольда. – Девка или фрейлина, ну, все одно девка, страшная, вся в оспинах и с зализанными волосами, появилась мгновенно. – Бутылку шампанского и пять бокалов.
Принесли, разлили.
– Ну, назвался груздем – съедят под водку. Слушайте. Тост на русском. На французском так красиво не получится. Бедный язык. Язык черни парижской и врагов наших.
Нахлобучили по бокалу кислятины, не умеют полусладкое шампанское еще делать. Отсталая нация эти французы. Не могут догадаться вино из изюма делать или тупо сахара добавлять.
– Великолепно, граф! – зааплодировала другая матушка.
– Представляешь, маман, а я не поверил. Позавчера имел беседу с Дмитрием Ивановичем Хвостовым, обер-прокурором Синода и пиитом нашим известным, так он мне между делом, когда я его вирши похвалил, сказал, что лучший поэт сейчас в России это Петр Христианович. Я не поверил, а он мне отрывок стихотворения графа прочитал, удивительная вещь, а какой слог. – Александр требовательно глянул на Брехта.
Ну, говорила же мама, не пей, козленочком станешь. Это про «Чудное мгновение»?! Нельзя. Это лучшая вещь Пушкина.
– Петр Христианович?! – опять серый влюбленный взгляд царицы.
– Ваше…
– Граф! – насупился Александр Павлович.
Событие двадцать второе
Теперь вы видите, что ничего не видно. А почему ничего не видно, вы сейчас увидите.
Когда пьянка заканчивалась одной бутылкой шампанского? Всем захотелось выпить за великого пиита Витгенштейна. Естественно, потребовали тост. В стихах.
Петр Христианович смирился. День шел четко по плану, пока он его, умываясь, планировал. Ну, там интим с монархиней. Потом убийство братьев польских, потом…
А тут… Никакого интима. И не убивать поляка, а пить с ним горькую пришлось, да еще лобызаться после каждого тоста. Начал Александр, а эти, с позволения сказать, царедворцы поддержали сюзерена. Чтоб их. Один из главных врагов страны – и обнимайся с ним. Да и Аракчеев не Бриджит Бардо. Вместо бюста пузо выпирает.
– Петр Христианович, а есть у вас приличный тост за дам? – напомнила о себе маман, опять на немецком.
Нет. Он не знает на немецком стихов. А, стоп. Одно в школе учили. Он его у доски отвечал. Любимое четверостишие Карла Маркса.
Гейне напишет лет через сорок.
– Браво, граф. Постойте, а можете на французском? – зааплодировал набравшийся уже шампанским Александр.
– Нет. На русском могу.
– Просим.
Кирдык карьере полководца. Ну… хотя Денис Давыдов тоже пописывал.
– Граф, но это просто стихотворение, а мы просили тост. – Аракчеев опять полез обниматься.
– Тост. Ваше… Мария Федоровна, простите, но сейчас будет мужской тост.
А поутру они проснулись… Голова опять болела.
Пора в деревню, в глушь, в… Студенцы. Тут спиться можно. Как вот так, шампанское современное это десять градусов, компот, а вырубило так, что еле до дома Зубова добрался? Конец затянувшегося литературного вечера помнился уже слабо. Что-то он втирал сильным мира сего про спорынью на пшенице и ржи, потом про горную пушку, потом про дикую дивизию. Н-да, товарищ Брехт, Штирлиц опять был близок к провалу как никогда. Еще чего небось наболтал. Как теперь узнаешь? А еще не сильно понятно, что теперь делать. Ну, в смысле, сидеть в Санкт-Петербурге или ехать в Москву к полку своему Мариупольскому? А что с поляком делать? Да, еще что решили с англицким послом? Почему вчера не спросил? Тамадой себя почувствовал. Увлекающаяся вы натура, товарищ генерал.