Веселье начнется, и тогда про квартиру убитого камер-юнкера забудут. А даже если и оставят пару человек в засаде, то вчетвером справятся. Главное теперь – не обделаться.
Только Петр Христианович уже хотел попросить Стешу подать ему ту самую братину золотую, что он из буфета с собой прихватил, а то еще конфискуют полицейские или затеряется случайно, как в комнате за стеной поднялся очередной ор и после этого зацокали каблуки по паркету. Потом наступила тишина и бубнежа, что доносился через двойную дверь, слышно не стало.
Брехт встал и, стараясь на каблуки не наступать, подошел к двери. Хотел подойти, запнулся о подол Стеши и чуть не рухнул на нее. Удержался, рукой затормозив падение, уперевшись в мешок. Тупой! В смысле десять часов сидел, вино пил, коленку и ножку повыше щупал, а спросить, а что там, в мешках и сундуке, даже мысль не возникла. Все мысли были, найдут или не найдут – сначала, а потом где тут ночная ваза ближайшая. А сейчас рукой в мешок угодил, и рука уперлась в…
– Стеш, а что в мешке? – Встал на колени и девушку ощупал граф, ну, чтобы не за то не ухватиться, когда подниматься будет. Какие-то две непонятные округлости упругие нашел. Наверное, мячики резиновые детские, до футбольных размер недотягивал. Но и не теннисные.
– Деньги.
– Вона чё? А в сундуке? – Семен Семеныч, а что должно быть в таком тайнике? Картошку с морковью хранят. Их же нельзя на свету хранить – позеленеют.
– Золотые монеты и серебряные.
И жадность обуяла. Как теперь бросишь? Их на что полезное пустить можно.
Глава 11
Событие двадцать девятое
Придерживая и чуть подтягивая вверх дверь, чтобы не заскрипела, Петр Христианович открыл первую дверь и остановился, вновь прислушиваясь. Дверь все же поскрипела чуть, и если там, именно в этом зале, есть полицейский, то мог услышать. Как бы человек поступил любой, услышав непонятный скрип? Правильно, пошел бы посмотреть, чего это скрипит. Шагов не было слышно, предположить, что там, в комнате, кто-то подкрадывается к невнятному скрипу на цыпочках можно, но не хотелось. Потому граф и вторую дверь потянул. Эта тоже чуть поскрипела. Вот Чарторыйские жмоты, на обычное подсолнечное масло могли бы и потратиться. Нужно-то всего пару капель. Нет подсолнечного? Льняное? Нужно подумать насчет подсолнечного, точно Брехт не помнил, но, кажется, уже вывели подсолнухи с крупными семечками. Да если даже и не вывели, то в подсолнухе один черт в разы больше масла, чем в малюсеньком льняном семени. Так еще и халву можно делать. Ее еще точно не изобрели.
– Стеша, – прошептал граф, – как этот шкаф отодвигается?
Девушка твердой рукой отстранила Брехта и что-то сделала внизу буфета, после чего тот легко отодвинулся. Петр Христианович морду лица высунул из-за него. Тихо. Никого.
– Стой тут! – выдворил девушку из тайника граф и испоганил братину золотую. Фух. Полегчало.
После этого растолкал Ивашек и Сему. Железные нервы у парней, тут смерть за дверью ходит, а они спят и похрапывают.
– Тихо. Вроде все ушли. Сейчас попробуем выбраться. Не топайте, может, в других комнатах люди остались, – Брехт прошипел это все в темноту и снова вернулся в комнату. А там сразу зажурчало, причем в угол. Невежливо. Такие гостеприимные хозяева… были. На ночь приютили.
Петр Христианович на носочках прошелся до завешанного портьерой окна и выглянул на улицу. Как раз был виден выход из подворотни. Под аркой тоннеля стоял полицейский в голубом мундире. То есть через тот вход, которым они в дом попали, выхода нет. Остается еще запасной на набережную Мойки, но надеяться, что полицейские дураки, и там охрану тоже не поставили – глупо. Хотя тут всякие варианты возможны. Кто-то же занимает два других этажа этого дома, а еще и вход в соседний дом тоже через эту подворотню осуществляется. Через тоннель все одно идти, а там полицейский. Можно ликвидировать. Жалко мужика, он-то не виноват, что план у Брехта рухнул. Себя, конечно, жальче. А если его оглушить, там полумрак, шарфом прикрыться. Не опознает потом. Ага. Их в Санкт-Петербурге с таким ростом не больше десятка человек, и это с учетом того, что в гвардию высоких набирают. Все же сто девяносто сантиметров для начала девятнадцатого века – это особая примета.