— Послезавтра? — я чуть не подпрыгнула на месте от радости, — точно послезавтра? Ой, ну что же я такое говорю, ты же сказал, что его не будут переносить еще раз… а сколько он может продолжаться? День? Два? Я читала, что иногда заседания судов затягивались не на один день… но это уже не так страшно… а что будет потом? Потом я могу просить, чтобы меня отправили домой? Ты говорил про Совет, что надо обращаться туда… написать прошение, да? Ну хорошо, хорошо, я потерплю, сколько надо, надеюсь меня не убьют после этого самого суда оставшиеся в живых сподвижники вашего главного преступника?
— Нет, не убьют, — сухо улыбнулся Орвилл, — после суда им будет уже не до тебя, а те, кому повезет, не захотят навлекать на себя новые неприятности. По сути дела, большинство тех самых сподвижников никакой опасности из себя не представляют, это самые обычные дворцовые бездельники и лоботрясы. Настоящих врагов не так много, как может показаться на самом деле, стоит избавиться от них и остальные будут вести себя тихо и спокойно. Надеюсь, ты не думала, что после суда на главной площади установят плаху и там будет рекой проливаться кровь? Судя по твоему удивлению, именно так и должно было быть… что-то такое у тебя в мире уже происходило?
— Ну да… — в голову полезли сумасшедшие исторические факты начиная от Великой Французской революции и заканчивая вторжением американцев в Ирак. — Но… нет, я, конечно, рада, что у вас тут головы все же не рубят сплеча, но когда у нас пытались провернуть подобные перевороты, то уничтожались целые семьи, чтобы никто в будущем даже и подумать не мог о подобном! Странная у вас политика, с одной стороны эксперименты над живыми людьми, что у нас вообще неприемлемо и запрещено законом, а с другой так запросто отпускают тех, кто помогал устраивать покушение на действующую власть… не понимаю!
— Пока что еще никого никуда не отпустили, потому что и вина их полностью не доказана, суда же еще не было, — Орвилл опять сел в излюбленную позу, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. — Публичная казнь предполагает скопление части народа, в среде которой впоследствии может возникнуть некий ореол мученика, под которым соберутся продолжатели этого дела. Не обязательно рубить эти головы, достаточно внести в них кое-какие изменения, чтобы потом в них не рождалось подобных желаний впредь… это для подавляющего большинства куда более худшее наказание, чем смертная казнь. Ко всему прочему еще надо сделать упор на род, которому принадлежит преступник. У вас эта связь держится чисто номинально и не так сильно, как у нас. Ты стала бы помогать или осуждать своего родственника, скажем, дочь брата жены твоего деда?
— М-м… вряд ли, — неуверенно прикинув, кто бы это мог быть у меня дома, я вспомнила клановые и родоплеменные отношения, от которых мы уже давно ушли вперед. — Что-то мне говорила такое тетушка Ута, когда думала, что я сбежала от мужа… а, вспомнила, про старшего в роду, который решает все вопросы! У нас в мире есть народы, которые живут, подчиняясь таким же отношениям, но это ненормально для нас, для моего народа, по крайней мере. У тех, кто живет кланами и родами, все подчинено строгой иерархии, они и шагу не моги ступить против мнения стариков. Старейшины у них определяют все — когда жениться, что покупать, как работать, куда отправлять детей на учебу. Знаешь, я разговаривала с одним… приезжим оттуда, еще там, дома. Этот парень… точнее, не парень, это уже мужчина, ему было лет двадцать шесть, не меньше и он приехал в Питер на заработки. Дома у него была семья, по нашим меркам большая, во всяком случае я слышала от него о старших сестрах, которые уже имеют мужей, и двух младших. Так вот, всеми делами в его семье распоряжается отец. Он не разрешает этому Абдулле жениться, пока он не заработает на приданое младшим сестрам, а это не один сундук, у каждой должна быть целая комната, до потолка набитая вещами! Туфли, платья, ткани, ковры, посуда… сколько можно забить вещей даже в небольшую комнату? Соседка отдала этому Абдулле старую кожанку мужа, потому что отец не разрешает ему ничего покупать для себя, и он ходит в каких-то обносках. Ну ладно, куртка, но как ходить в одних и тех же штанах полгода? Он зарабатывает деньги на стройках, вкалывая от зари до зари, а позволить себе купить даже поношенные вещи не может… они не стоят у нас больших денег, но он сказал мне, что обязан, понимаешь, обязан каждую неделю отсылать по десять тысяч домой и ни копейкой меньше! И он подчиняется этому приказу, даже если ему нечего есть, потому что ему приказал так отец! А если он не набьет приданым комнаты сестрам, их не возьмут замуж… ему даже не приходит в голову, что он может потратить на это еще лет десять. Я не понимаю этого, Орвилл! Почему мне кто-то диктует, кому я должна отдавать заработанные деньги, какую я должна покупать себе одежду и за кого я должна выходить замуж? Я хочу сама принимать эти решения, сама, а не под гнетом моих престарелых родственников!