— Хм, — конверт покрутился в длинных пальцах и был вскрыт прямо за столом, — ты помнишь, как в этот дом приходили уже подобные приглашения?
— Да, поэтому я и пыталась откреститься от него.
— То есть не брать? — удивился Орвилл, — сомневаюсь, что у тебя это бы получилось. Думаю, что посланник уже знал, что ты сама… впрочем, это уже не имеет значения. Опять эти рамки, — хмыкнул он, доставая из конверта два голубых прямоугольника с золотыми окантовками, — даже читать не стану!
— Ты… откажешься? — сердце подпрыгнуло в шальном предположении, а вдруг он сейчас возьмет и наплюет на все условности, ведь еще неизвестно, что и кто там нас может ожидать.
— Вряд ли, — нерешительная интонация ударила как обухом по голове, — это может быть воспринято, как незаслуженное оскорбление.
— А почему они голубые, — я пыталась собраться с мыслями от услышанного, неужели я переоценила Орвилла и будет повторение того, что было полгода назад? — раньше присылали белые, — я покрутила в руках полученное послание, разбирая завитушки букв, — к тому же… почему ты решил, что это королевские? Тут написано «в дом мэтра Каллини»… это кто еще такой?
— Королевские потому, — вторая карточка тоже была поднята со стола и подвергнута всестороннему изучению, — что на них золотая окантовка, а голубой цвет означает, что мероприятие неофициальное для членов правящего дома и они могут там присутствовать, как частные лица. Например, прибыть только для того, чтобы поговорить с нами и отбыть восвояси. А мэтр Леонардо Каллини
, - подчеркнул он правильное ударение, — теперь важная особа, приближенная ко двору, отсюда и такие карточки. Но я еще знаю его лично, так что все условности соблюдены и отказ невозможен.
Надежда на то, что нас оставят в покое, погасла, а я так надеялась, что нас минет чаша сия и я больше ни разу не увижу все напыщенные физиономии, с удовольствием втаптывающие нас в грязь! Опять эти самые приглашения, опять проклятые условности и трогательная вежливость в ответ… почему все мерзавцы должны обязательно одерживать верх? Чем их можно сокрушить, чтобы запомнили этот ответ до конца своих дней?
— И не отказаться никак… — в голове спешно прокручивались возможные предлоги для этого, вплоть до обращения к аптекарям за какими-нибудь зельями.
— Отказаться? От королевского приглашения? Ну уж нет, — Крайден вздернул голову кверху, презрительно перетасовывая крошечный пасьянс судьбы перед собой, — они хотят видеть нас и получить все доказательства или надеются вернуть все, как было? Не выйдет, и не надейтесь! Лерия, ты готова утереть нос нашему обществу и кое-кому в частности? Тогда готовься, у нас будет, о чем вспоминать в ближайшие полгода. — Непонятный пассаж относился явно не к тем, кто прислал приглашения и я увидела в этом снова руку Райшера, — твой последний выверт на приеме еще долго будоражил наших сплетников, — напомнил он, — но теперь многое изменилось… я с удовольствием сыграю с ними по своим, — подчеркнул он последнее слово, — правилам и пусть больше никто не жалуется на нарушение этикета!
Этикет все же продолжал существовать и на любой прием надлежало являться одетыми, как предписывали здешние каноны и порядки. С негодованием отвергнув предложение Орвилла о портных я согласилась только на визит сапожника и то по причине полного отсутствия подходящей для будущего приема обуви.
— Ну уж нет, и не уговаривай, — вытащив из недр огромного шкафа свои платья, я встряхнула серебристо-серое, в котором была на королевском приеме после суда. — По-моему, вполне прилично выглядит, а тратить диты на тряпки, которые могут больше не понадобиться, я считаю излишним. Я что, вернулась в Делькор, чтобы здесь по балам ходить?
— Ты уже была в нем, — подчеркнул Орвилл данный факт, но настаивать больше не стал, из чего я сделала вывод, что я права и денег у него не так много.
— Да, ты говорил, что мои кольца и серьги лежат где-то у тебя, — за всем происшедшим я совершенно забыла, что носила до Скаггарда и уже в крепости была очень огорчена пропажей. Не то, чтобы они могли считаться драгоценностями по здешним меркам, но серебряные украшения прибыли со мной из моего мира и были своего рода памятью о нем и маме. Одно из колец она подарила мне на двадцатипятилетие… — Очень хорошо, что ты их сохранил! Теперь их опять можно одеть… что-то не так?
— Сохранил, — по лицу Орвилла проскользнуло то выражение, когда бывало, что он чем-то недоволен, — но я бы не хотел, чтобы ты их одевала.