— Ну да, да, я говорил на китайском, — развёл руками Радек. — Признаюсь, это были мои студенты.
— Это что же, они подобным способом проходят практику? — невинно поинтересовалась Мария.
— А вы колючка! — Радек опять улыбался, но глаза смотрели далеко не улыбчиво. — Не будем придавать большого значения случившемуся инциденту. Как говорят у нас: было и сплыло. И мхом поросло. Давайте лучше поговорим о близком будущем, ведь завтра утром мы будем в Москве.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ШИБЧЕЙ, КОММУНИЯ, ПАДЛА!
В Москве на вокзале ждало роскошное авто. Невозможно сияло лаком, издалека было видно широченную улыбку шоффера. Даже когда он выскочил из кабины, чтобы помочь загрузить багаж — занятие довольно обременительное — улыбка продолжала сиять под его усами.
— Мария, прошу, выбирайте место, где вам будет удобнее, — Радек широко раскинул руки, но даже этот, вполне обычный жест, получился у него некрасивым, скрюченным каким-то. — Всё, буквально всё в вашей власти. Прошу вас, злоупотребляйте ею всласть.
Довольный изобретённой сомнительной рифмой — не удержал полезшие наружу зубы.
— Спасибо! Но не следует блудной дочери возвращаться под родные своды, похваляясь достатком. Ей положено приходить в бедности, разутой и раздетой. — Мария дежурно улыбнулась, безразлично глядя по сторонам. — Поэтому я уж по-старинному, на извозчике. Да и Москву хочется рассмотреть получше. Вы же не обидитесь?
— Ни в коем случае! — Радек опять раскинул руки, и снова это у него вышло нехорошо. — Вполне понятное желание, подлежащее немедленному и неукоснительному удовлетворению. Но, честное слово, хотел бы я посмотреть на вас, на разутую и, главное, на раздетую, — он подождал реакции на рискованную остроту, не дождался. — В таком случае, мы пошли грузиться, а Владимир посадит вас на извозчика. Принимается?
Игнатьев уже загрузил свой и другие чемоданы в багажник авто. Водитель активно ему помогал.
— Да, конечно, спасибо, — Мария шагнула к графу, обняла, подставила щеку для поцелуя:
— Вы помните адрес, мой друг?
— Абсолютно! — Альберт прижал руку к нагрудному карману. — У меня он и есть записан: Старопименовский переулок, дом шестнадцать, — прочитал он, нещадно перевирая ударения. — Бог мой, до чего сложны есть русские наименования! Как только я имею быть свободен, сразу буду оказаться у вас на Старопименовском.
Владимир быстро подхватил чемодан Марии, пошёл чуть впереди. Всем видом выражал неописуемую грусть.
— Что с вами, Владимир? — как бы недоумевая, спросила Маша. — Вы на себя не похожи.
— Вы ещё спрашиваете? Вы смеётесь надо мной? — Владимир испустил длинный выдох.
— И в мыслях не было, — Мария пожала покатыми плечиками, сейчас широкими от пальто. — Но вы правда какой-то не такой, каким я успела вас узнать. Киснете отчего-то. Учтите, я люблю сильных мужчин. Вот вы, я уверена, натура сильная. Иначе вы бы не были революционером. И, конечно же, не записались бы в большевики. Ведь я права? Вы сильный человек?
Владимир деланно смутился:
— Я не знаю, что вам ответить — любой ответ прозвучит как бахвальство.
Она показала, что поверила в его деланное смущение. Происходила почти что шахматная партия, в которой, однако, Мария видела и понимала своего партнёра насквозь, предугадывая все его ходы. Он же самоуверенно полагал, что уже выиграл, хотя не умел заглядывать даже на ход вперёд.
— Да, я грустен. Мне тоскливо оттого, что мы расстаёмся, дорогая Машенька, — сказал он, подпустив смиренной грусти в бархатные переливы баритона. — Неужели же, неужто же мы не увидимся в Москве?
— А вы очень этого хотите? — Маша тоже поиграла голосом, зарядив в него толику лукавства, которого он хотел и которого ждал. — Очень-очень хотите?
— Зачем вы спрашиваете? Зачем? — Владимир воспарил — всё катилось по испытанному, много раз изведанному руслу: сейчас эта фря-аристократка поотнекивается, потом будет свидание, ресторан и остальное. Но до чего же она красива! До чего же красива! Он ещё сгустил печаль.
— Вы смеётесь надо мной. Разве вы не видите, что я покорён, что я очарован вами?
— А вы не забыли, что я в некотором роде замужем? — лукавства в голосе красавицы стало чуточку больше, чем нужно, но он опять не заметил игры.
— Да что мне до того? Разве это может иметь хоть какое-то значение для нас?
— Для нас? — Мария остановилась, повернулась к нему, округлила глаза как бы в изумлении.
Владимир уставил взор в эти прекрасные очи, долго смотрел, надрывно дышал, полу-шепнул после долгой паузы:
— Для нассс…
Именно так выговорил: протянув «эс» и как бы поставив многоточие.
Мария не выдержала, захохотала так, что лошадь извозчика, к которому они уже подошли, вздрогнула, повернулась к подошедшим. Засмотрелась на Владимира влажными глазами. Приятный облик человеческой особи неожиданно затронул самые сокровенные лошадиные чувства. Звали её теперь Коммуния. Она жутко завидовала своим товаркам в конюшне — Марусе и Клашке, — сохранившим прирождённые имена, тосковала по своему прежнему имени — Балбеска. Смотрела на красавца, будто ждала, что он наконец-то, прямо сейчас приведёт в порядок этот пошатнувшийся мир.