— Вы, Пётр Христианович, прожектёр. Не знал о том. Мне вы казались бесстрашным рубакой. — Удивлённо поднял на него глаза от чашки, которую крутил в руках, Александр.
— Прожектёрство и есть. — Подсел к столу Адам Чарторыйский. Наша армия и так самая сильная в Европе. И победу всегда добывают не пехотинцы, а кавалерия. Нет ничего лучше лихой сабельной атаки.
— Согласен с вами князь, кавалерия это сила. Опять пример. Вот ветка перед тобой, а у тебя сабля, рубанул и перерубил ветку. А если вместо ветки ствол пушки. Сломаешь саблю и всё. Никак не поможет кавалерия при штурме крепости, при атаке на редуты или на плотное каре — просто поляжет. Кавалерия хороша против кавалерии и добивать отступающего, деморализованного противника. Против пехоты, повёрнутой к ней штыками, кавалерия бессильна, лошадь на штык не пойдёт, а если пойдёт, то погибнет сама и покалечит всадника, и создаст завал непроходимый для следующей лошади. А пехотинец в день пройдёт большее расстояние, ему не нужно вёдра овса, не нужно отдыхать часами, пастись, в холода вообще с лошадьми проблема.
— Граф, я согласен нужно организовать несколько таких Суворовских школ и написать для них программы, возьмитесь? — загорелся Александр.
— Я? — Как-то по-другому Брехт себе будущее распланировал.
— Вы генерал.
— Ваше императорское Величество, Александр Павлович, ну, куда мне, я тупой амбал рубака. «Мне бы саблю да коня — Да на линию огня! А дворцовые интрижки — Энто все не про меня»!
— Постойте, граф, это про вас же слухи ходят, что вы тост про бабку Екатерину написали. Прочтите, — Александр это ребёнок просто. Непосредственный, восторженный и не умеющий концентрироваться на важном. То суворовское училище ему подавай, то сразу тост.
— Кхм, тост ведь …
— Маман!
— Изольда. — Девка или фрейлина, ну, всё одно девка, страшная вся в оспинах и с зализанными волосами появилась мгновенно. — Бутылку шампанского и пять бокалов.
Принесли, разлили.
— Ну, назвался груздём — съедят под водку. Слушайте. Тост на русском. На французском так красиво не получится. Бедный язык. Язык черни парижской и врагов наших.
Нахлобучили по бокалу кислятины, не умеют полусладкое шампанское ещё делать. Отсталая нация эти французы. Не могут догадаться вино из изюма делать или тупо сахара добавлять.
— Великолепно, граф! — зааплодировала другая матушка.
— Представляешь, маман, а я не поверил. Позавчера имел беседу с Дмитрием Ивановичем Хвостовым, обер-прокурором синода и пиитом нашим известным, так он мне между делом, когда я его вирши похвалил, сказал, что лучший поэт сейчас в России это Пётр Христианович. Я не поверил, а он мне отрывок стихотворения графа прочитал, удивительная вещь, а какой слог. — Александр требовательно глянул на Брехта.
Ну, говорила же мама, не пей, козлёночком станешь. Это про «Чудное мгновение»?! Нельзя. Это лучшая вещь Пушкина.
— Пётр Христианович?! — опять серый влюблённый взгляд царицы.
— Ваше …
— Граф! — насупился Александр Павлович.