Еще три дня пробыл Федор Светличный со своим отрядом в Тарасовке. Муштровал хлопцев из пополнения, гонял их в строю до седьмого пота, — новобранцы каждый вечер возвращались домой такими, что их не узнавала и родная мать, и жены чурались: запыленные, грязные, только белки глаз сверкают, как у негров. Садились дома за стол, хрипло требовали: «Дай поесть» — и уплетали яства за четверых, только желваки перекатывались на скулах, а потом, опьяневшие от еды, сморенные усталостью, едва добирались до постели и замертво падали на подушки. «И вот лежит как колода, кумушка, не ворохнется, не прижмется к тебе, только порой вскочит вдруг среди ночи и гаркнет как сумасшедший: «В атаку!» — даже дети пугаются». — «Так, кумушка, так, только с колодой-то, наверное, спокойней было бы: колода хоть не храпит и по́том от нее не разит!»
«Солдатом быть — это вам не цепом махать!» — насмешливо говорил своим подопечным Светличный, гарцуя перед ними на жеребце. Еще петухи дремали на насесте, еще не начинало сереть небо на востоке, а уже пела, звала труба, разносилась над селом, над сонными хатами, требовательная кавалерийская команда: «Под-йо-о-ом!» Услышав призывный голос трубы и команду, вскакивали несчастные новобранцы, едва успевшие нагреть постель, полусонные одевались, хватали винтовки и вещевые мешки, приготовленные с вечера, и бежали к сельсовету.
А труба поет, труба звенит, подгоняет, будто в атаку, а на крыльце сельсовета в полной форме стоит Светличный. Сердито смалит цигарку, нетерпеливо похлопывает себя по голенищу сапога плеткой, хмурится. «Опаздываете, братцы, опаздываете!» А конный отряд его, выстроившись, замирает на площади, и кажется, что чертовы хлопцы и ночевали здесь, что они и не слезали с коней со вчерашнего дня.
А возле Светличного еще одна фигура. Косматая, приземистая. Дед Хлипавка собственной персоной! Тоже смалит цигарку и, выпятив узкую, как у старого петуха, грудь с невидимой медалью «За спасение утопающих» на ней, поддакивает командиру:
— Опаздываете, братцы, опаздываете!
Кому эти учения горький хлеб, а деду приятное развлечение. Вертелся всю ночь на кожухе, боясь прозевать свое, вскакивал с постели раньше Федора и бежал будить горниста, спавшего в конюшне. Тормошил его, звал, как на пожар: «Вставай, вон уже скоро солнце взойдет!» — и когда боец выбегал во двор и, подняв кверху свой голосистый инструмент, трубил в самое небо, прогоняя ночь и призывая солнце, дед слушал его, забывая от великого удовольствия закрыть беззубый рот, а потом быстренько семенил на крыльцо сельсовета — встречать вместе со Светличным пополнение.
И все эти три дня и три ночи неутомимо искала бандитов посланная Ганжою разведка. Не было, казалось, села или хутора, не было заросшего кустарником оврага, где бы не побывали его люди, а Гайдук будто провалился сквозь землю — ни слуху о нем, ни духу.
Уже на четвертые сутки промчался по следу верховой. Видимо, издалека скакал сюда — конь был весь в мыле, да и сам всадник весь почернел от усталости. Сполз с коня и закачался на согнутых дугой ногах.
— Где командир?
Дед Хлипавка, вышедший на крыльцо погреть старые кости на весеннем солнышке, так и впился в приезжего маленькими, горевшими нестерпимым любопытством глазками.
— А ты, парень, откуда? Не про Гайдука ли вести привез?
— Не вашего ума дело, дедушка! — отрубил верховой. — Скорее зовите командира, имею спешное дело к нему.
— Зови сам, раз ты такой умный! — рассердился дед. — Вон там твой командир. — И, махнув рукой, показал за село: там, далеко в степи, бегали маленькие фигурки людей, а между ними скакал на игрушечном коне всадник.